Закрыть
Все сервисы
Главная
Лента заметок
Теги
Группы
Рейтинги

Нарисуйте мне рай

13 апреля´07 22:37 Просмотров: 538 Комментариев: 13
Между рассветом и закатом снова
Пучина тягот, вспышек и агоний:
Тебе ответит кто-то посторонний
Из выцветшего зеркала ночного.
Вот всё, что есть: ничтожный миг без края, -
И нет иного ада или рая.

Х.Л. Борхес



- Каким вы представляете себе рай, молодой человек?
Он не знал. Никогда об этом не задумывался.
Даже сейчас, лежа на больничной койке, загипсованный от пяток до подбородка, - не задумывался. Хотя, наверное, надо бы... но когда, перебегая дорогу, увидел выскользнувшую из-за поворота "Жигулюху" - было поздно, а теперь... теперь и вовсе ни к чему. Жив ведь; доктор сказал, что "помирать вам рановато, молодой человек".

Так зачем теперь спрашивает?

Данька вяло махнул рукой-клешней (вся в бинтах и зудит невыносимо!):

- Не знаю, - ответил. - Рай? Н-ну, он такой, понимаете, в облаках, с ангелами нимбастыми и с этими... с воротами. Кованая решетка, замок амбарный и... и колючая проволока по верху натянута, чтоб кому не положено, не лазили.

- Забавно, - доктор почесал сизоватую щетину на подбородке и кивнул - больше, кажется, самому себе. - А почему именно так?
- Какой же рай без облаков и ангелов? А проволока... не знаю, представил вдруг. А вы почему спрашиваете, Михаил Яковлевич?
- Вы ведь художник, верно? - Он перехватил Данькин огорченный взгляд на забинтованную руку и улыбнулся: - Не переживайте, рисовать сможете. Через пару месяцев, если будете себя прилично вести и соблюдать все предписания, я еще увижу, как вы танцуете! А насчет рая... может, когда-нибудь мы вернемся к этому разговору. Пока отдыхайте, набирайтесь сил.

Он ушел, оставив после себя крепкий, чуть сладковатый запах табака и надежду, неожиданную и неуместную.

Танцевать... С кем Данька будет танцевать через пару месяцев?..

Медсестры сказали, что позвонили Ларисе и передали через младшего брата насчет Даньки - мол, в больнице, но ничего серьезного. Данька, как только пришел в себя, умучил медсестер и нянечек вопросами, один раз перезванивали при нем, но тогда никто трубку не взял. "Да не волнуйся ты, - успокаивала Ксения Борисовна, медсестра, чем-то неуловимо похожая на Данькину маму. - Мы и адрес заставили записать, и повторить, чтобы не ошибся. Приедет она, обязательно приедет. Может, все-таки бабушке твоей сообщить?"

Тут Данька заартачился: после смерти родителей бабуля одна его ростила, всё пенсию копила, чтобы он смог поехать в город в художественный поступать. Данька, конечно, и свои сбережения имел, ему б хватило, но она тогда ухитрилась тайком в чемодан сунуть, только в общаге и обнаружил. Потом присылал ей, сколько мог... но редко, стипендии едва хватало.

В общем, если бабуля, не приведи господь, узнает (и если ее тотчас кондратий не хватит от переживаний), - приедет, конечно. Но с деньгами у нее и так туго, да и чем она поможет? - только зря тревожиться будет.

Он объяснил всё Ксении Борисовне, и та пообещала телеграмму не высылать. И продолжала звонить Ларе - безрезультатно. Трубку никто больше не поднимал, сплошные долгие гудки - и думай, что хочешь.

Тяжелее всего Даньке было по ночам: из-за сильного зуда под гипсом спал он урывками, наполненными до краев бредом и потом.

Данька лежал в палате один, три другие койки пустовали. Иногда включал радио, но оно ловило единственную программу, общегосударственную, с безумными фольк-песнями молодящихся певцов-перестарков и суконными новостями. Новости неизменно начинались и заканчивались сообщениями о наводнениях, террористах и отравившихся школьниках. Зато из коридора доносились другие, от "Старушек-FM": выползавшие погреться больные скрипели о домашних склоках, о болячках, сплетничали о медперсонале.
- А Яковлевич-то, - шептала бабка, похожая на ожившую мумию времен какого-нибудь Тутмоса Минус Первого, - Яковлевич, говорят, опять в загул собирается.
- В отгул? - поправляла ее новенькая.
- Не в отгул, а в загул, - со смаком кряхтела "мумия".

Согласно "Старушкам-FM", интеллигентный с виду Михаил Яковлевич имел обыкновение примерно раз в два месяца пропадать дней на десять. Причем бывало, к нему домой звонили или наведывались коллеги - и неизменно обнаруживали, что в квартире никого нет. Версии ходили по больнице самые разные - от банальных запоев ("а как же! на такой работе и не пить?..") до таинственной любовницы в другом городе. Скучающий Данька строил свои предположения, даже подумывал о том, чтобы, как Ниро Вульф, не выходя из комнаты, расследовать таинственное "дело о пропадающем докторе", - но для этого нужен был помощник, способный комнату покидать. Вот если бы Лара!..

Ну да, всё в конце концов скатывалось к одному. И изучая в вечерней полутьме авиабазу комаров на потолке (скоро, скоро пойдут в атаку!..), Данька мучился мыслью, что пока он отлеживает здесь бока, с Ларисой случилось несчастье. Ночь подсовывала доверчивому воображению живописные картины, одна ужаснее другой. Утро тоже не приносило облегчения, а днем Данька проваливался в полусон, покачиваясь на волнах "Старушек-FM" и удивляясь, как комарам удается прокусывать гипс.

Иногда ему казалось, что во внешнем мире время отменили - везде, навсегда. В палате не было часов, не было вообще ничего, что изменялось бы хоть как-то, и Данька подумывал даже о робинзоновых зарубках на чем-нибудь - на тумбочке, что ли? - когда Михаил Яковлевич исчез в очередной раз. Врач вернулся спустя девять дней, помятый, с замедленным взглядом, - и вот тогда-то завел разговор про рай.

Данька вспомнил об этом, когда Ксения Борисовна снимала гипс с его руки. Вопреки просьбам, карандаш Даньке не дали, велели делать такие и сякие упражнения для рук, остальное, мол, приложится. Он не спорил и только продолжал спрашивать про звонки Ларе.
По-прежнему - безрезультатные.
Спустя какое-то количество завтраков-обедов-ужинов - и процедур, процедур, бесконечных, мучительных процедур! - Даньке разрешили вставать. Принесли костыли, похожие на забинтованные грязной изолентой лошадиные ноги. Резиновые нашлепки-копыта стерлись, и когда Данька ходил, костыли стучали - будто колотил кулаками из гроба киношный зомби.

Первые путешествия назывались "туда и обратно", то бишь, от койки до койки. И потом - ноющая, рвущая нервы боль в бедре и колене, клятвы самому себе "пару деньков отлежаться" - а назавтра опять: от койки к койке, назло всему, назло боли, назло маленькому перепуганному мальчику, который прячется в глубинах души и умоляет о пощаде.

Михаил Яковлевич, видимо, счел Данькино усердие чрезмерным: велел выдавать больному костыли на строго определенный срок и снабдить карандашом с бумагой. Междукоечные прогулки сразу сократились до приемлемого минимума.

...Пробные наброски привели Даньку в ужас, которого он еще никогда не испытывал. Эскизы напоминали самозабвенное творчество детсадовского воспитанника - причем из детсада для неполноценных.

Данька свернул листок в трубочку и впредь использовал единственно возможным образом: бил комаров. Ночью каждый удар звучал оглушительным выстрелом и, наверное, будил больных в соседних палатах... поэтому рано или поздно Данька сдавался. Держась за спинки кроватей, он подбирался к окну и смотрел во двор.

В лунном свете, который лился плавленным (жара!) сырком, двор казался фрагментом иного мира. Точнее - мира потустороннего, и Данька не мог понять одного: рая или ада? Вот смотришь: благостная картина, тишина, кусты вдоль дорожек шелестят листвой... и вдруг - раздвигая ветки, выбирается на свет лунный бомж, смесь дворняги и обезьяны, - по-бесовски проворно шарит лапищами у корней, выковыривает пустую пивную бутылку и ковыляет с добычей прочь.

Еще по дорожкам хаживали - как днем, так и ночью - люди с виду приличные, но какие-то одинаковые: в невыносимых по этакой жаре серых двубортных костюмах, с прилизанными волосами и незапоминающимися лицами. Сперва Данька думал, это один и тот же тип, слишком часто навещающий родственника. Потом заметил: "пиджачники" все-таки отличались друг от друга: цветом волос, оттенками серости костюмов...

Бред! Какой и положен больному - но только не такому, как Данька, а из тех, что в палатах на девятом этаже, где лечат душевные расстройства. Он пару раз спрашивал о людях в пиджаках у медсестер, но те равнодушно пожимали плечами: да многие тут шляются, и все со странностями. Они рады были любому разговору, который не касался звонков к Ларисе.

Однажды сердобольная Ксения Борисовна раздобыла где-то мобилку и принесла Даньке: "сам попробуй позвонить". Маленький блестящий корпус выскальзывал из ладони куском мыла "Колобок" ("Я от бабки ушел, я от Даньки ушел!.."); палец промахивался или нажимал не на те клавиши. Наконец нужное сочетание цифр отозвалось в динамике пронзительным "пи-и-и" - и чей-то густой, как смола, голос произнес: "Алло".
- Здравствуйте, - растерялся Данька. - А Ларису... Ларису позовите пожалуйста.
- Кто спрашивает?
- Данька. Данила Цветков.
- Ее нет.
И - короткие гудки.
Разозлившись, Данька нажал на "повторный дозвон", но теперь номер был занят, занят, занят...
Он вернул мобилку Ксении Борисовне, поблагодарил и лег на кровать, уткнувшись носом в ядовито-зеленую стену.
И что теперь?

А что - "теперь"?! Мало ли кто это мог быть, вдруг Данька вообще не туда дозвонился. Мало ли...

До вечера вертелся с боку на бок - заснуть не мог, а упражняться в хромании на костылях не хотелось. Лежал, вспоминал, как познакомился с Ларисой на какой-то выставке, куда сперва и идти-то не собирался. На невысокую девчонку с объемистой папкой в руке обратил внимание только потому, что стояла она у единственной понравившейся ему картины; заговорил скорее от нечего делать. И, пораженный совпадением даже не вкусов, - душ? наверное, душ... "пришибленный" ощущением, будто знал Лару всегда, понял, что так просто не уйдет отсюда. Подобный шанс дается человеку раз в жизни, и то лишь счастливчикам и везунчикам.

Как позже выяснилось, Лара почувствовала тогда в точности то же, что Данька. И тоже не могла вспомнить, о чем говорили - а ведь целый день гуляли по городу, сидели в кафешках с пестрыми зонтами, катались на пароходе, кормили хлебом уток...

Они встречались уже год, пережили крупную ссору, после которой едва не расстались, но в последний момент Данька вспомнил ту свою мысль про шанс, который дается раз в жизни, поспешил мириться (ну и что, что первым? мужчина он или нет?!) - и столкнулся в дверях подъезда с Ларой. Она торопилась к нему с той же целью, оба поняли это без слов.

Они всерьез подумывали о женитьбе, хотели снимать квартиру - надоело встречаться в общаге, где жил Данька, или у Лары, когда родители уходили на работу, а младший брат - в институт. Собственно, квартиру Данька уже снял и перевез туда свои вещи (Лара на неделю уехала к бабушке и вот-вот должна была вернуться). Если бы не дурацкая "Жигулюха"...

Теперь он уже не был уверен, что Лара ищет его, - и ненавидел себя за эти сомнения. Но тот голос в трубке...

В конце концов, есть же какая-то централизованная система поиска, телефоны, по которым звонят, когда ищут пропавших! Почему же Лара не нашла его? И что значили те слова: "Ее нет"?

Данька уже намеренно терзал себя воспоминаниями: о совместных походах в театр, где Лара иногда любила делиться с ним впечатлениями прямо по ходу спектакля, - и при этом нежно щекотать ему губами ухо; вспоминал ее спящей: на лице растерянное детское выражение, волосы похожие на гнездо птицы-растрепы, и розовым островком выглядывает из-под одеяла теплая пятка; вспоминал, какой пылкой и в то же время уязвимой она могла быть; вспоминал...

И, как гвоздь в сердце, вбивал в себя мысль: "Всё это в прошлом. Потеряно навсегда". Не хотел верить, но заставлял сердце (стальной стержень впивается глубже и глубже... уже почти не больно) - заставлял привыкать.

Привыкал.

До вечера.

Вечером зажег свет, и руки сами собой потянулись к бумаге с карандашом. Данька и не заметил, что пытается нарисовать Ларин портрет, - но когда увидел, что получается: уродливый, состоящий из ломаных линий профиль, - скомкал бумагу и выбросил в окно. Белый комок полетел в кусты и спугнул таившегося там бомжа-бутылкодобывателя - да так и остался лежать в листве, перышком ангела в асфальтовой луже.

Назавтра в палату явился с обходом Михаил Яковлевич, вернувшийся из очередного загула-запоя и выглядевший немного подавленным. Спросил о самочувствии, предложил Даньке прогуляться по палате, похвалил, мол, идете на поправку; наконец опять завел разговор о рае.

- А могли бы вы нарисовать ваш рай? С ангелами "нимбастыми", с решеткой? Но без проволоки поверху. Не карикатурный - настоящий.
- Знаете, Михаил Яковлевич...
- Сложно? Рука еще не разработалась? - догадался доктор. - Это ничего, упражняйтесь, и навыки постепенно восстановятся. Сухожилия и кости не повреждены, организм у вас крепкий - осилите.
- Вы еще Мересьева вспомните.
- Может, и вспомню, - серьезно отозвался Михаил Яковлевич. - Но надеюсь, обойдемся без крайних мер. Посудите сами: где я вам медведя возьму? Но рай, - сказал он уже от двери, как бы между прочим, - нарисуйте. Во всяком случае, попробуйте. К сожалению, большинство людей вообще не способны представить ни рая, ни ада.
Насколько Данька знал, большинство людей много чего не могли представить, но вряд ли сам он стал бы так переживать из-за этого: не могут и не могут. Данька вон до сих пор, сколько ни упражнялся, и овал-то обычный нарисовать не в состоянии. Какой уж тут рай!..

В тот же день к нему в палату впервые подселили больного. Массивный, напоминавший раненого медведя дядька пролежал недолго и к вечеру скончался... точнее, вечером, во время обхода, это обнаружила медсестра, а затих он раньше. Дядьку унесли, от него остался странный запах лимонных леденцов и смятое белье на койке - как раз на той, где обычно сиживал по ночам Данька. Будто стесняясь потревожить память покойного, он уселся сегодня с краю - и тут же обеими руками оперся на подоконник, испуганно уставившись на две фигуры под окном.

"Пиджачники"! Данька никогда еще не видел двух сразу.

Тем более - в компании такого странного типуса: высокого мужика с коровьими рогами... нет, конечно, в рогатом шлеме! в кольчуге, буйно бородатого и не менее буйно себя ведущего. Он вывалился из кустов, взревел, ворочая массивной головой, и попер прямо на "пиджачников". Те ловко подхватили его под белы руки и поволокли за угол корпуса.

Даньке показалось, что была в "пиджачниках" какая-то неправильность... Может, в прическах? - волосы у обоих блестели, будто прилизанные, и только на затылках торчало по паре прядей...

"Пиджачники" словно учуяли Данькин взгляд: не отпуская пленного, как по команде обернулись, задрали головы вверх. Данька отшатнулся и, не удержавшись, рухнул на кровать, больно ударившись затылком о металлическую раму.

Когда пересилив боль и страх, он снова подкрался к окну, на дорожке перед корпусом никого не было, только блестела в кустах не подобранная бомжом бутылка.

С того дня поток Данькиных сопалатников не иссякал. Их подселяли, чтобы некоторое время спустя - час, полдня, сутки - унести. В морг. Одни умирали в муках, другие отходили легко, с улыбкой на устах. Бывали дни, когда в палате оказывались забиты все койки, иногда Даньку оставляли тет-а-тет с единственным больным; он несколько раз порывался спросить медсестер, санитаров или Михаила Яковлевича, как так получается, что за дурацкое совпадение? - да всё забывал или не находил подходящего момента.

К окну Данька старался больше не приближаться, даже во время своих возобновленных упражнений с костылями (а вскоре - уже и без костылей). Все эти смерти только поначалу потрясали его, потом - лишь давали внутренний толчок, палитру переживаний, которые он привык переносить в свои картины. Может, именно поэтому с каждым днем Данькины рисунки становились удачнее, а стопка портретных набросков на тумбочке росла вавилонской башней?

Немного разъяснил происходящее один из санитаров, которые в очередной раз явились за умершим. "Старушки-FM" называли этих обладателей белых халатов, волосатых ручищ и пропитых физиономий "загребалами" - и каждому давали разухабистую кликуху: Борода, Кривляка, Старик, Клыкастый Боров, Рыжик, Хвостач.

Пока коллеги грузили покойного - тощего, как макаронина, мужичка, с виду - типичного бухгалтера, Хвостач пристроился на краешке Данькиной кровати и спросил: "Можно?", - несмело потянувшись рукой к стопке эскизов. Сверху лежал портрет тощего бухгалтера.

Хвостач посмотрел, тряхнул головой (перехваченные черной резинкой патлы, причина его прозвища, закачались несвежим висельником); "А похоже", - сказал с уважением.
- Почему их все время ко мне приносят?
- Кого?
- Покойников, - отрезал Данька. - Ну, будущих... они ж тут почти не задерживаются...
- Так другие палаты забиты, а грузовой лифт сломался, никак не починят, - развел руками Хвостач. - Запарились уже по лестницам бегать с носилками. Ну и... - он грузно вздохнул и поднялся, чтобы помочь коллегам. - Не вешай нос, художник! - бросил уже с порога. - Тебе скоро выписываться - так лови момент, рисуй-пиши пока. - Хвостач подмигнул и ушел, носком протертой кроссовки захлопывая за собой дверь.

"Загребала" не соврал: грузовой лифт действительно сломался. А в другой, старый, с двойными дверьми и непременной лифтершей бабой Верой (за глаза называемой Вергилией), ни носилки, ни каталки по ширине не проходили. "Наверное, больные стали толще", - думал Данька, впервые возносясь на третий этаж - там находились кабинеты, где отныне и до конца курса лечения его должны были "процедурить".

Он мог теперь ходить без костылей, только с тростью, так что при первой же возможности спустился в фойе центрального входа и купил телефонную карточку. Телефон на первом этаже, разумеется, был сломан, так что пришлось идти на второй.

Дозвонился сразу же - но, как оказалось, ошибся номером. Попыток через десять понял: либо в телефоне, либо где-то на АТС глюк - каждый раз он попадал не туда и всегда - к разным людям.

"Удача любит упорных" - Данька поднялся на третий (телефонная трубка оторвана и валяется в углу), четвертый (нет гудков), пятый (щель для карточки забита металлическим долларом, который фиг выковырнешь - а судя по царапинам, пытались многие)... Шестой, седьмой и восьмой этажи радовали либо хронически короткими гудками, либо дозвоном исключительно на автоответчики, либо несмолкаемым "Нас не догонят!" из динамика. Данька нарочно дождался, пока песня отгремит, услышал угрожающее "А теперь - реклама!" и повесил трубку.

На девятом телефона не было. Лишь на подоконнике валялась смятая газета. Данька поднял ее и развернул: всё то же - пожары, наводнения, смерчи, террористы...

И лишь странное число в углу, о которое спотыкается взгляд: 25 июля 1300 года. Наверное, ошибка наборщика.

Данька осторожно сложил газету и оставил там, где взял, - на подоконнике.

Ввергаемый лифтершей на родной первый этаж, он всерьез подумывал о побеге из больницы - к ближайшему телефону-автомату.

В палате Даньку дожидался Михаил Яковлевич.
- Присаживайтесь, молодой человек, - он отложил в сторону эскиз, который внимательно рассматривал, и сделал приглашающий жест. - Поздравляю, ваши успехи несомненны. Намереваетесь покинуть нас в ближайшее время?
- А?.. - не совсем вежливо переспросил Данька. И с некоторым запозданием прикрыл распахнувшийся от изумления рот. О чтении Михаилом Яковлевичем мыслей "Старушки-FM" ничего не сообщали.
- Не удивляйтесь, молодой человек. Все мы знаем, как вы тревожитесь о своей Ларисе. И, разумеется, первым делом поспешите к ней, так?
- Т-так.
- Ну а я... не могу отпустить вас одного.
- Доктор, пожалуйста!..
Михаил Яковлевич поднял руку:
- Одного - не могу. Но почему бы нам с вами не прогуляться вдвоем. При том условии, что каким бы ни оказался результат поездки, мы вернемся в больницу.
- Вы... вы что-то знаете, да?
- Знаю. Но рассказывать вам сейчас бессмысленно; потом - может быть. Итак, согласны?
Конечно, Данька был согласен! Предложи ему Михаил Яковлевич продать душу - он бы и тогда согласился, подмахнул контракт не задумываясь!

Воодушевление немного схлынуло, когда Данька и доктор, переодевшись в "цивильное", вышли из корпуса. Оказалось, больница находится где-то за городом, окруженная довольно мрачным хвойным лесом; и до ближайшей автобусной остановки...

Повезло: Михаил Яковлевич напросился в одну из карет "скорой помощи", как раз отправлявшуюся на вызов, и под восторженное "вау!" сирены они помчались в город.

Их высадили всего в квартале он Лариного дома.
Только Лара там уже не жила.
- Дык давно съехали, - разводил руками старичок на лавке у подъезда. - Считай, месяца два как, ага. Всей семейкой.
- А вместо них какой-то крутень вселился, - добавляли пацаны, сидевшие неподалеку. - Как вселился, так его никто и не видел. Наверное, на Канарах баб тискает, а может, грохнули его...
- Я найду, - тихо сказал Данька, когда они с Михаилом Яковлевичем вернулись в больницу, в опостылевшую палату с пачкой рисунков на тумбочке. - Я обязательно ее найду. Должны быть способы... Мало ли, почему...
- Не найдете, молодой человек, - устало вздохнул доктор. - Я объясню, почему, если пообещаете внимательно выслушать и постараетесь поверить.
- Во что?
- В ад. И в рай. В общем-то, названия не играют роли, это всего лишь ярлыки, этикетки. Так мы называем дом домом, хотя каждый представляет свой дом, и дом лондонца 19 века будет отличаться от дома киевлянина века 21-го.
- Я не понимаю...
- Постарайтесь, молодой человек. Начните с главного: та авария, в которую вы попали, закончилась для вас плачевно. Я бы даже сказал: летально. Вы умерли.
- Весело, - отозвался Данька. - А больница и вы мне снитесь, да? Или это мой последний миг перед смертью, растянувшийся на несколько месяцев? Я читал когда-то похожий рассказ: там мужика самосвалом сбило, и он тоже вот так...
- Не так, - мягко, но настойчиво покачал головой Михаил Яковлевич. - Вы умерли - окончательно, бесповоротно. И находитесь в мире мертвых... одном из миров.
- В раю? - с горькой насмешкой уточнил Данька. - Или все-таки в аду?
- Я же говорю, таблички. Каждый получает лишь то, на что способен.
- Вы хотели сказать, "чего достоин"?
- Нет, на что способен. Все дело в воображении, - для наглядности доктор постучал себя согнутым пальцем по лбу. - Вспомните: издревле люди верили во всякого рода вальгаллы, аиды и прочие края вечной охоты. А воображение, молодой человек, великая вещь. Каждый по смерти получает то, чего ожидал. Древний викинг? - отправляйся в Вальгаллу, пировать с собратьями по оружию. Истовый христианин? - вот тебе Рай, Ад или Чистилище. Где уже поджидают единоверцы, чьими совместными усилиями и созданы эти локальные мирки.
- И в каждом - Бог, Сатана, какой-нибудь гадостный Гадес, да?
- Да. С полным набором соответствующих возможностей - но только в пределах данного локуса. Точно так же в живой клетке есть ядро, митохондрии, рибосомы и прочие составляющие - которые влияют на внутреннее содержание клетки, но никак не способны (разве что опосредованно) влиять на другие, даже ближайшие.
- Красиво придумано, - признал Данька. - Но при чем тут я? С чего вы вообще взяли, что я умер и вокруг - загробный мир?
- Две причины. Первая: потому что я - я, молодой человек, - мертв. И знаю это совершенно точно. Вторая: ваша Лариса. ...Ну-ну, не торопитесь злиться и опровергать, я объясню все по порядку. Откуда знаю, что я умер? Да потому что проделываю это каждые несколько месяцев, силясь вырваться, убежать отсюда. И всегда возвращаюсь обратно. - Он потер пальцами глаза, сильно надавливая на веки, как будто хотел по капле выжать оттуда картинки-воспоминания. - Режу себе вены, или лезу в петлю, или еще что-нибудь выдумываю. Вроде даже умираю! Испытываю настоящую боль, проваливаюсь в темное ничто... а потом прихожу в себя там же - здесь же - в прежнем теле, в собственной квартире. Только девять дней спустя. Забавно, да? Выходит, мне выписан билет в один конец, сюда. И вернуться или просто уйти - никак. - Доктор поднял блестящие, словно пуговицы, глаза на Даньку: - Я внятно объясняю? Нет? Ничего, скоро поймете.

Михаил Яковлевич поднялся с койки и стал ходить от окна к двери и обратно, будто тигр в узкой клетке бродячего цирка. В темноте несколько раз натыкался на спинки кроватей и табуреты, но не замечал и продолжал вышагивать.
"Как одержимый", - подумал Данька.
- Каждый получает ту загробную жизнь, которую способен вообразить. А если - не способен?! Или способен почти такую же, которой жил раньше? Если всю жизнь человека убеждали, что никакой другой, кроме той, реальной, нет, не было и не будет? Вот! - воскликнул доктор, обводя рукой палату, - вот наш ад и рай, един в двух лицах! Именно таким я его себе и представлял: тягостное бытие, абсурдное, бессмысленное, как метания землемера из кафкианского "Замка". Погибшие насильственной смертью просыпаются в больнице, заснувшие в своей постели - просыпаются в ней же, чтобы продолжать, как ни в чем не бывало, жить. Или, точнее, не-жить.
- А те, кто все-таки умирает? - решил подыграть ему Данька.
- Не знаю, - развел руками Михаил Яковлевич, и видно было, что незнание это мучает его сильнее всего. - Наверное, попадают в другой мир... ад, рай - называйте как хотите. Мне-то ни разу не удалось уйти. Наверное, не хватает воображения. Я перечитал не одну сотню книг о загробной жизни - уже здесь, в местной библиотеке. Но я не верю ни в одну из историй, я не могу представить рая, который бы устраивал меня, который приняло бы мое воображение. Может, потому, что книги эти - тоже плод воображения, причем людей таких же, как и я? А вы, Даниил, другой. Вы - художник. У вас может получиться. Нарисуйте мне рай!

"Он сумасшедший, - понял Данька. - И как таким позволяют лечить других? Он же псих!"
- Ну ладно, - пообещал он доктору. - Я попытаюсь.
- Вы не верите мне, - произнес тот с горечью. - Ну... ну как мне доказать?.. Вот, - воскликнул он, стоя у окна и яростно маша рукой, - посмотрите, скорее!

"Он что, хочет меня из окна вытолкнуть?"
- Видите тех двух людей в пиджаках?
- Д-да... Они тут часто... нет, не эти, но похожие...
- Так локус поддерживает гомеостаз.
- Что?

- Вы замечали за такими людьми какие-нибудь странности? Кроме того, что они очень часто появляются рядом с больницей?
- Вообще-то замечал. - Данька вспомнил, как двое "пиджачников" сцапали бородача в рогатом шлеме. - Загадочные личности.
- Они не личности, - уточнил Михаил Яковлевич. - Они рычаги гомеостазной регуляции данного локуса, - и, перехватив непонимающий Данькин взгляд, пояснил: - Гомеостаз - это динамическое равновесие, в котором пребывают все сложные структуры: организмы ли, механические ли системы. Ошибки случаются всегда, и чем сложнее система - тем чаще. Допустим, правоверный мусульманин оказывается в нашем "атеистическом" аду-раю - а это уже непорядок. И тогда локус выпускает эти вот псевдоподии, точнее, псевдолюдии, маскирующиеся поведением под людей, чтобы не потревожить местных обитателей, - выпускает и вышвыривает мусульманина куда следует. Как организм, отторгающий предмет инородного происхождения. А потом втягивает щупальца обратно, до следующей необходимости.
- А Лариса? Ее тоже... отторгли?

- Нет, с ней и намного проще, и намного сложнее. Она скорее всего по-прежнему жива, и поэтому здесь вы ее никогда не найдете.
- А как же другие люди, которые, как вы говорите, засыпают там, а просыпаются здесь? У них же тоже были в прежней жизни друзья, знакомые...
- Не знаю, - сдался Михаил Яковлевич. - В каждом случае, наверное, локус компенсирует расхождение разными путями. В моем, например, оказалось, что все родственники попросту исчезли, как ваша Лариса. А кое-кому локус выдает на-гора искусственных как-бы-знакомых или подчищает память покойного. И... - он запнулся и замолчал.
- Договаривайте, - попросил Данька. Перед глазами плясала дата на газете с подоконника.

"Чем сложнее система, тем чаще случаются ошибки". И "наше воображение способно воздействовать на локус" - хотя этого, кажется, доктор не говорил.
- Наше воображение, - сказал Михаил Яковлевич, - способно воздействовать на локус. В первую очередь - на то, как пространство "обходится" с нами. Тот, кто - возможно, подсознательно - ожидал в своем посмертии воздаяния за грехи, получает соответствующие муки. Не банальные сковородки, Коцит или смолу - в конце концов, физические страдания - самые примитивные, к ним рано или поздно привыкаешь. Нет, здесь муки "заточены" под каждого индивидуально. - Он замолчал, а Данька подумал, чем же "угощает" Михаила Яковлевича его персональный ад. Подумал, но спрашивать не решился. - Ваша Лариса, - слова давались доктору нелегко, словно он произносил приговор тяжело больному, - ваша Лариса, я думаю, это и есть ваши индивидуальные муки. Точнее, не она сама, а то, что вы ее будете искать, но никогда не найдете. Иначе локус не оставил бы вам надежды. И отобрал что-нибудь другое: ноги, руки, возможность рисовать.
- Но почему?!.. почему именно она?!

Михаил Яковлевич не стал отвечать, присел на краешек кровати и повел сутулыми плечами.
- Не огорчайтесь, - попросил. - В конце концов, она жива - где-то там. А локус в лучшем случае подарил бы вам эрзац, подделку, куклу - да, говорящую, внешне ничем не отличающуюся от вашей любимой, - но куклу.
- Я вам не верю, - прошептал Данька. - Не верю! Вы псих! Вы... вас надо в больницу!..
- Я уже в больнице, - невесело усмехнулся доктор. - Знаю, поверить в то, что я рассказал вам, нелегко. Я давно уже не решался никому... просто, молодой человек, я увидел в вас надежду. Не только для себя. Подумайте: что происходит с теми, кто умирает здесь, куда они попадают? Ведь они по-прежнему не верят в лучшую жизнь по ту сторону смерти. Их воображение не способно породить ничего, даже близко похожего на то, во что они могли бы поверить. Я прошу вас: нарисуйте рай. Не сейчас, не здесь - когда-нибудь потом, но нарисуйте. Так, чтобы каждый, увидев, поверил.

Он ушел - и, словно только и ждало этого момента, включилось радио. Сообщило: "...ранняя версия известной песни", - и, зашипев, взорвалось хриплым голосом:
- ...так в миру повелось: всех застреленных балуют раем!
А оттуда - землей: береженого Бог бережет!

На полуслове радио подавилось помехами, по-человечески протяжно вздохнуло и затихло.
- Псих... - прошептал Данька, качая головой и глядя в запертую дверь - как в спину доктору. - Псих!
И заплакал.


* * *


Через пару недель его выписали из больницы. Квартира, которую Данька снял, встретила пылью и прячущимися по щелям тараканами. Он заплатил наперед за несколько месяцев - неудивительно, что хозяева визитами не тревожили.

В общаге никого не было: лето, ребята разъехались. Данька наведался к бабуле, убедился, что с ней все в порядке, и поспешил обратно в город. Искать Лару.

С чего начать? С новых хозяев ее квартиры - в ЖЭКе наверняка должны знать имя и фамилию вселившихся.

И Данька пошел в атаку: сперва на ЖЭК, где поймать нужного чиновника было нелегко, а вызнать у него что-нибудь - и того сложнее.

Он вел наступление по нескольким фронтам: искал выходы на грузовой фургон с рекламной надписью "Доставка грузов", который увез Ларису и ее семью в неизвестном направлении; нащупывал возможные ниточки к нынешнему владельцу Лариной квартиры. Ниточки дразнили: рвались, уводили в никуда, свивались в петли... но как только Данька впадал в отчаяние, появлялась новая надежда, и он со свежими силами бросался в бой.

Лето неожиданно закончилось, а он вдруг обнаружил, что рука сама тянется к кисти, кисть - к купленному еще до аварии, да так и не пользованному холсту.

Подрабатывал пейзажными миниатюрами, которые продавал в подземке у Площади Независимости, а для себя рисовал... разное. Но не рай: зачем?

В безумный бред Михаила Яковлевича Данька не верил. Тогда, в больнице, почти "купился" на постзапойные фантазии странного доктора; хотя, если задуматься, что тут странного? Работа у человека такая, нервы нужно как-то расслаблять, вот Михаил Яковлевич и расслабляет: раз в два месяца отгул-запой, сопровождаемый логичной и цельной чушью в духе эзотериков нашего времени.

А аргументация, конечно, никакой критики не выдерживает - если подойти к ней непредвзято. Мало ли какие самоубийства с последующим воскрешением привидятся пьяному доктору. А люди в пиджаках - вообще ерунда! Людей в пиджаках Данька видел часто. Равно как и в футболках, джинсовых рубашках и в плащах. Ну и что?

Благополучно позабыв о докторовых бреднях, Данька продолжал искать Ларису. Друзья по художественному помогали, чем могли, - и не только в этом, но и вообще вернуться к жизни. На какие-то средства Даньке все-таки нужно было жить и рисовать, а не, как выразился Леша Косарь, строить из себя Эркюля Холмса.

Потом неожиданно умерла бабуля. Добрые соседки скинулись и послали Даньке телеграмму, так что домой он приехал на следующий день. Оказалось, бабушка все эти годы бережливо копила деньги на собственные похороны и на безбедную жизнь внучка. Хватило - и на то, и на другое. А еще Данька, послушавшись совета Косаря, продал дом и купил себе небольшую, но свою квартиру, как раз рядом с той, которую снимал.

- Думаешь, приедет, - сказал, как обвинил, Леша. И добавил, перехватив Данькин взгляд: - Да, в общем, прав ты. Конечно, приедет. Куда денется.

И больше на эту тему не заговаривал.

Вскоре у Даньки и первая выставка состоялась. Прошла удачно, некоторые картины продались, критики отозвались доброжелательно, а главное - совершенно случайно Даньке познакомился с одним из руководителей фирмы "Доставка грузов".
- Узнаем, - пообещал тот. - Только скажите, какого числа и откуда переезжали. - Оказывая услугу молодому и талантливому художнику, директор считал, что тем самым приобщается к высокому искусству.

Вот числа-то Данька и не знал. То есть, знал, что уехали они в тот же день, когда он попал в аварию, - но когда это случилось?! - не помнил.

...Автобусы за город ходили каждые полчаса. Он впихнулся в выстуженное нутро, уселся в углу и таращился в лес за окном, точнее, в то, что заменило лес - новостройки, толпившиеся вокруг залитых в бетонные берега озер, - как верблюды у корыт, до краев заполненных мутной водой. Которая все равно на вес золота, ибо вокруг - пустыня.
Пустыня!
А где же лес? И где - больница?!
- Снесли, - сказала тетка-киоскерша из стеклянного окошечка-дупла. Еще и по-совиному взблеснула очками. - Сперва отгрохали новый корпус, а потом уж снесли старый. Давно, год, что ли? ну, полгода точно, как с землей сравняли. Эй, парень, а тебе зачем?..

Растерянный, Данька побрел к остановке. Может, спрашивал он себя, ты ошибся, перепутал, не туда поехал? Но дорогу, по которой их с доктором везла "скорая помощь", он помнил хорошо.

Рядом с остановкой самозабвенно копался в урне бомж. Не обращая внимания на надкусанный банан, презрев новенькие перчатки и вязаную шапочку, он упорно выковыривал из мусорных недр обыкновенную бутылку из-под пива. Пустую.

Словно ощутив на себе чужой взгляд, лохмач обернулся и подмигнул Даньке изумрудным глазом.
- О-от она, красавица. Бутылюшечка моя, душечка загубленная, - бормотал бомж, баюкая на руках бутылку. - Закуклилась, застеклилась... этикетка старая, мешает же! - выкрикнул он с болью и горечью. - А я тебя, родимую, в очистилище, там тебя отмоют, бумажку отклеят и по-новой, на следующий круг, как положено. Ах ты моя... А мне - копеечку за тебя. Копеечку за тебя, копеечку за других - глядишь, так и сам на билет накоплю. В рай... ха-ха!.. райцентр, где... ха-ха!.. батя мой ждет-дожидает блудного сына.

Бомж сунул бутылку в карман и, повернувшись к Даньке, сказал вдруг четким и ясным голосом:
- Ну, дай, сколько не жалко, не жмоться. Глядишь, и зачтется.

Данька выскреб из кармана всю мелочь и сунул бомжу в твердую, будто из кости, ладонь.

Всю дорогу до города он убеждал себя, что - совпадения, просто чудовищные совпадения!.. С людьми и не такое бывает.

А память назойливым лотошником подсовывала одно и то же: разговор с Михаилом Яковлевичем. "Которого, кстати, тоже теперь неясно, где искать", - подумал Данька.

И еще подумал: прав, наверное, был Леша, когда отмалчивался. Лариса уехала и вряд ли вернется, если уж не вернулась до сих пор.

Махни рукой и не делай из мухи слона.

Но махнуть - рука не поднималась.

"...растерянное детское выражение на лице, волосы похожи на гнездо птицы-растрепы, и розовым островком выглядывает из-под одеяла теплая пятка..."
Сказать себе "забудь" можно.
Забыть - никак!..

На предложение отпраздновать именины Косаря Данька отозвался с воодушевлением. Развеяться - это именно то, что ему сейчас нужно.

К утру, проснувшись в чужой квартире, он с трудом вспоминал, как, собственно, развеивался. Не вспомнил. Только билась в голове одна мысль, прорвавшаяся сквозь заградотряды здравого смысла и не желавшая сдаваться без боя (вот и билась, гадина!): "А если доктор не врал?"
"Какой доктор?" - пискнул было здравый смысл - и тут же скис.
Ясно ведь, какой.

Который утверждал, что ты мертв, а Лара жива. Который говорил, что, возможно, умершие здесь вновь возвращаются туда (где Лара - жива!). Тот самый доктор, который просил нарисовать ему рай.

Сейчас Данька точно знал, как должен выглядеть его, Данькин, рай.

"...не хватает воображения. Поэтому, когда они умирают, и попадают..."
- У меня хватит воображения! - сказал Данька квартире, обнаруживая вдруг, что никакая она не чужая, а его собственная, просто не узнал спросонья.
А раз своя, решай: бритва? прыжок из окна? фен в теплую ванну? И вернешься к Ларе.
Если доктор не врал.
Дверь разметала эти мыслишки оглушительным звонком.

Неужели "пиджачники"? Механизм гомеостатической регуляции локуса завертелся и грозит стереть тебя в порошок шестеренками-"шестерками"?
- Вам письмо, - холодно произнесла почтальонша, стараясь не смотреть на Данькину помятую физиономию и зажатую в правой руке "опасную" бритву. - Распишитесь.
Обратного адреса на конверте не было, но Данька сразу понял, от кого.
"Даже самая совершенная система дает сбои, - писал Михаил Яковлевич. - И если письмо попало к Вам, молодой человек, значит, на этот раз нам с Вами повезло. Мне - чуть больше, ибо я уже там, где бы это "там" ни было.

Вы читаете письмо, и значит, я умер - по-настоящему, отжив положенный срок. Я решил покончить с самоубийствами, понял, что это не выход. Понял совершенно случайно: в тот вечер, когда я рассказал Вам всё, по радио услышал песню с такими строками: "Убиенных щадят, отпевают и балуют раем!"

Убиенных, а не тех, кто сам накладывает на себя руки! Полагаю, что каждый должен отбыть положенный ему срок и не спешить уйти - и неважно, какой смертью человек умрет: убьют его или настигнет старость. Я готов принять любой из вариантов, принять безропотно.

Я не знаю, что ждет меня по ту сторону. В этом мы не слишком отличаемся от себя-прежних, да, наверное, и от себя всегдашних. Иначе было бы неинтересно... жить - там, здесь, всегда и везде. Актер, постоянно помнящий, чем заканчивается пьеса, играет вполсилы.

Вам дан великий талант, молодой человек. И Вам дана жизнь. Так играйте, пишите и живите от всей души!
И... нарисуйте все-таки рай, ладно? Хотя бы для себя.
Искренне Ваш,
М.Я. ... ".

Фамилия была написана неразборчиво.
- Бред, - прошептал Данька. - Полный бред!

И улыбнулся, закусив губу.


* * *


Из газет:

"Социологи отмечают небывалый за последнее десятилетие демографический спад. Смертность давно уже превысила рождаемость. "Если ситуация не изменится, - говорит известный ученый Христофор Авраамович Рон, - скоро в этом мире люди вымрут, как вид".

Впрочем, другие специалисты утверждают, что особых причин для беспокойства нет".

И чуть ниже:

"Вчера, в возрасте пятидесяти шести лет скончался известный художник, Даниил Олегович Цветков. Его полотна известны во всем мире и стали, как говорят искусствоведы, новым словом в живописи нашего времени. Для многих картины Д.О. Цветкова были словно отдушиной, окном в иную реальность.

Последняя из них, "Возвращение в Рай" (см. фото), над которой Даниил Олегович работал несколько десятков лет, была закончена буквально за пару дней до смерти. Как утверждают дети и вдова покойного, первые наброски к картине Даниил Олегович сделал еще в студенческие годы, в одной из городских больниц, куда попал после несчастного случая. Наброски лиц больных, которых он наблюдал там, сохранились и переданы семьей в столичный Музей современного искусства. Именно эти эскизы стали прообразами изображений пришедших к райским воротам душ.

Загадочная история связана с женской фигурой, которая по ту сторону врат встречает пришедших. По словам вдовы покойного, именно над этим персонажем Даниил Олегович бился столько лет. Долгое время у женщины на картине не было лица, и лишь накануне смерти гениальному художнику удалось изобразить его.

На вопрос нашего корреспондента, знает ли г-жа Цветкова, кто был прототипом прекрасной дамы Рая, вдова ответила, что..."

Здесь лист оборван. Чуть выше, рядом с номером страницы четко проступает какая-то несусветная дата: 14 сентября 1321 года.

Наверняка - ошибка наборщика.

© Владимир Пузий (АРЕНЕВ), 2003
Пожаловаться
Комментариев (13)
Отсортировать по дате Вниз
Tetis25    14.04.2007, 14:53
Оценка:  0
Tetis25
Сейчас лето будет. Мало работы. Возможно, появиться что-то свеженькое из балитристики, а вообще я пишу научные работы на заказ. Я 5 лет в этом бизнесе.
Tetis25    14.04.2007, 14:33
Оценка:  0
Tetis25
Тады передавай Привед.
Сама не пишешь???
Shemesh    14.04.2007, 14:33
Оценка:  0
Shemesh
бывает,в дневнике есть пару моих вещей, раньше настроения чего-то творчествовать больше было..а ты?
Tetis25    14.04.2007, 14:26
Оценка:  0
Tetis25
... дружбан :09:
Shemesh    14.04.2007, 14:26
Оценка:  0
Shemesh
старый знакомый))
Tetis25    14.04.2007, 14:10
Оценка:  0
Tetis25
Прикольно!
Особенно мне понравилось "Рядом с остановкой в урне :02: самозабвенно :02: копался бомж."
Так держать!!!! :4:
Shemesh    14.04.2007, 14:10
Оценка:  0
Shemesh
да..Володя хорошо пишет..))
sailenHillllllll  (аноним)  13.04.2007, 23:54
Оценка:  0
sailenHillllllll
:04:
Shemesh    13.04.2007, 23:54
Оценка:  0
Shemesh
чего тебе,юноша?
sailenHillllllll  (аноним)  13.04.2007, 23:43
Оценка:  0
sailenHillllllll
Я не читал, Думаю как можно столько набать текста.
Shemesh    13.04.2007, 23:43
Оценка:  0
Shemesh
...
sailenHillllllll  (аноним)  13.04.2007, 22:55
Оценка:  0
sailenHillllllll
Мне интересно ты сама это набирала а ?
Shemesh    13.04.2007, 22:55
Оценка:  0
Shemesh
Это всё что ты спросил после прочтения, или лень было читать..только честно?
Реклама
Реклама
Популярные заметки