Закрыть
Все сервисы
Главная
Лента заметок
Теги
Группы
Рейтинги

"А кто я для тебя?...."

17 апреля´07 12:15 Просмотров: 336 Комментариев: 0
Я пришла
Шум я услыхала, еще не дойдя до горницы: крик, потом отчетливый звук пощечины, снова крик и приглушенное всхлипывание. Я приостановилась на миг — немного неловко было, в конце концов, кто я ему такая?.. Он снова что-то сказал, уже потише, а женщина опять всхлипнула. Служанку лупит? Не похоже. Жену или дочь, наверное.
Я подошла к низкой двери вплотную, стукнула, деликатно кашлянула.
Шум стих.
— Кто там?
В голосе было столько раздражения, что я снова засмущалась. Захотелось развернутся и уйти — впрочем, мне всегда этого хочется, ничего нового. Такая вот я трусиха.
—Я.
—Кто — я?!
Вопрос, конечно, хороший, только ответа на него у меня нет. Для него, во всяком случае.
Поэтому отвечаю просто:
—Я…пришла.
Выругался, довольно грязно, я даже поморщилась — не выношу брани. Подошел к двери, громыхая шпорами, с силой распахнул.
—Кто такая? Что за черт! Стража?!
Я окинула его взглядом. Невысокий, крепко сбитый, немного за сорок, а может, и моложе — опрятная борода придавала ему солидности. Одет вульгарно — шелк и золотою Не люблю мужиков, что наряжаются, словно девки на засватанье.
—Там где-то стража, — говорю, а сама смотрю на нег и вижу, как краска медленно сползает с румяного широкоскулого лица.
Женщина слабо всхлипнула за его спиной. Он вздрогнул, будто плетью его хлестнули, слабо шевельнул посиневшими губами
Вечно я смущаюсь в такие минуты. Откашлявшись, говорю:
—Йед Аленски?
Он кивнул — так странно, слово голова у нег на веревочке. Я улыбнулась, ободряюще: ну, ничего страшного, чего ты так… Только он еще сильнее побелел от моей улыбки — и когда же я научусь с людьми общаться? Непутевая…
—Пустишь меня?
Он помотал головой (нет, нет, не пущу!), продолжая пятиться. Я пожала плечами и вошла, наклонив голову, чтоб не удариться о низкую притолоку.
Заплаканная женщина в простом домотканом платье стояла посреди горницы, поминутно всхлипывая и не поднимая глаз от пола. Жаль, жаль — интересно, как бы она на меня смотрела.
— Ашка, вон, — прохрипел Йед Аленски, и женщина выбежала во внешние палаты, путаясь в подоле платья. Дверь прикрылась беззвучно — вышколена девка.
Я прошла мимо трясущегося Йеда, плюхнулась на широкую скамью, спиной к забранному витражами окошку, закинула ноги на стол.
—Ну что, князь, нальешь мне, или как?
Он засуетился, хватая кубки неуклюжими пальцами, бледнея с каждой минутой все больше. Я смотрела на него с интересом: понять пыталась, что же это. Чего он так боится
Он поставил передо мной дубовую чашу, полную густого вина, поклонился до земли. Я хохотнула от волнения, схватила чашу, поднесла ко рту. Сладкое, как первый поцелуй, вино полилось в мое пересохшее горло. Я выпила чашу до дна и, со стуком поставив чашу на место, посмотрела на осоловело моргавшего Йеда Аленски.
—А что князь,— сказала весело, — исповедаться станешь?
Он задрожал, как осиновый лист, едва не рухнул на колени, ухватился за край стола, потянул парчовую скатерть.
—Куда! — прикрикнула я, хватая ползущий кубок, — Успокойся, князь, сядь.
Йед сел, схватился за голову волосатыми руками. Я потянулась к кувшину, подлила вина ему и себе, легонько чокнулась с его бокалом.
—Пей, полегчает. Пей, говорю.
Он схватил кубок, словно только и ждал приказа, судорожно отпилю Потом, несмело глянув на меня и увидев мою улыбку, прохрипел:
— Так ты…пришла…
— Пришла, — ну да, не видно, что ли?
— Уже…Так…скоро.
Я хмыкнула, поднесла кубок к губам, пряча замешательство.
— Когда велели, тогда и пришла. Я не выбираю, князь, не в моей воле. А ты не ждал?
Он вскочил, распрямил могучие плечи, глянул на меня почти с негодованием.
— Да как же такое ждать можно!
— И то верно, — пробормотала я. Он как будто заметил что-то, подвинулся ко мне, в глазах полыхнула надежда.
— А может…отсрочить…хоть на годик, хоть на полгодика…
— Побойся бога, князь! Куда уж откладывать? Пора.
Он снова сник, снова уронил голову на руки Я потягивала вино, молча разглядывая Йеда. Только сейчас увидела плеть и невольно поежилась.
— Расскажи-ка мне, князь, о себе.
Я всегда так говорю — мне интересно. Я их собираю. Судьбы эти, сказки-рассказки. Такого, бывает, нагородят. Потом хохочем с подружками. Особенно здорово, когда они пугаются. У таких сказки самые интересные.
Йед Аленски вздохнул тяжко, проговорил:
— Да что, сама знаешь…Убил…
Вот скукотища. Спрашиваю уже из чистой вежливости:
— Кого убил?
— Братьев…старших…Я ж меньшой в семье был, и пятеро братьев. Им войско, власть да хоромы, а мне — бык и корова…Ну и…
Уже интересно:
— Зарезал?
— Зарезал младших…старшего, Витта, отравил…он мужик был крепкий, его сталью не убьешь…
— Чем отравил? Ярью-медянкой?
— Полынью…
— Зря, ярь-медянка лучше берет.
Снова его затрясло, часто-часто. Крупные, как горох слезы, покатились по круглым небритым щекам.
— Ну, а еще что?
— Сестрица…
— Сестра? А она что?
Уже ревет в голос, как дитя малое, слезки размазывает, захлебывается.
— В жены…взял…
— Лупцуешь?
— А то…
— Это она, что ли, зареванная?
Кивает, а плечи трясутся, меня аж саму трясти начало. Не люблю мужских соплей.
— Это ты, брат, зря! Баба — она ведь тоже человек! Какой-никакой, а человек!
— Я…я исправлюсь…я правда…я так не…буду…больше…Милая, милая моя госпожа, ну позвольте мне еще разочек…
Поигрываю кубком, задумчиво поджимаю губы.
Йед Аленски вздрогнул, выпрямился, перестал реветь. Утер мокрое лицо рукавом кафтана, посмотрел с надеждой.
Вздохнув, ставлю бокал.
— Прости, князь. Нельзя.
Толкаю ногами стол, летят кубки, тарелки, вино черным фонтаном брызжет на стены и скатерть…
Йед Аленски поник плечами, качнулся, попробовал встать. Посмотрел на меня пустыми глазами, охнул, схватился за сердце. Плетка у его пояса шевельнулась, словно сама по себе.
Я встала, перевернула обмякшее тело, пощупала пульс на шее. Хорошо, что все произошло быстро. Не так уж плох этот человек. Братоубийца и домостройщик, но не так чтоб совсем уж душегуб. Я и хуже видала. Немного, но видала.
Я подняла с пола куриную ножку, задумчиво впилась в нее зубами. Всегда мне после этого есть хочется, просто до ужаса. Особенно когда мне приходится становиться смертью. Часто что-то в последнее время. А когда я любовью становлюсь, то очень пить хочется, особенно, если любовь последняя. Вообще у каждого пришествия свои чудачества. Когда я победа, смешинка почему-то нападает. Хохочу и хохочу, остановиться сил нет.
Больше всего я люблю быть надеждой. В плохие места, правда, прихожу тогда — в камеры смертников да в больничные палаты — но только скажу : «Я пришла», и на душе так легко становится, ярко. И не надо мне ничего больше, лишь эту яркую легкость. Только в последнее время все реже и реже становлюсь я надеждой. Люди циничные пошли, напуганные, злые. Все смерти своей ждут, погибели, предательства. Как вот
этот бедолага. Хорошего ждать не решаются. Невдомек им, что, ступая на порог и говоря «Я пришла», не знаю я сама еще, чем пришла. Чем вы видеть меня решите, тем я для вас и стану. И не в моей это воле — в вашей. Все, что я могу, — прийти.
Я догрызла ножку, швырнула кость в угол, лихо гикнула. Скрипнула дверь, потом половица. Я вскинула голову. Увидела огромные красные глаза и опухшее от слез треугольное личико.
Ощутила удар под сердцем, вот тут…
Встала.
— Ашка Аленски?
Она слабо кивнула, тоненько, тихо охнула.
— Я пришла
Интересно, чем я буду для нее?
Пожаловаться
Комментариев (0)
Реклама
Реклама
Популярные заметки