Закрыть
Все сервисы
Главная
Лента заметок
Теги
Группы
Рейтинги

БК_7

14 июня´07 11:54 Просмотров: 311 Комментариев: 1
Глава 7

СЛЮНА ТАЙЛЕРА УБИЛА двух зайцев. Влажный поцелуй на тыльной стороне моей ладони удержал хлопья щёлока, пока они горели на моей коже. Это первый заяц. А второй заяц — тот факт, что щёлок жжётся только в соединении с водой. Или слюной.
— Это химический ожог, — сказал Тайлер. — И он жжёт сильнее, чем что бы то ни было.
Ты можешь использовать щёлок для прочистки засорившихся труб.
Закрой глаза.
Щёлок и вода могут прожечь насквозь алюминиевую кастрюлю.
Смесь щёлока и воды растворяет деревянную ложку.
Как только он соединяется с водой, щёлок разогревается до двухсот градусов и жарит-парит-жжёт тыльную сторону моей ладони, а Тайлер закрывает рукой мои пальцы, наши руки вытягиваются по стрелке моих кровавых брюк, и Тайлер просит внимания, так как это — величайший момент в моей жизни.
— Потому что всё до этого — история, — говорит Тайлер. — И всё после этого — история.
Это величайший момент нашей жизни.
Щёлок приобретает правильную форму тайлерова поцелуя, он — пожарище, клеймо, перегрев атомного реактора на моей ладони, которая сама по себе стала длинной-предлинной дорогой, удалившейся от меня на многие мили. Тайлер говорит, чтобы я вернулся и оставался с ним. Моя ладонь покидает меня, она становится маленькой на горизонте, в самом конце дороги.
Представь, что огонь всё ещё горит, только он сейчас за горизонтом. Зарево. Закат.
— Вернись к боли, — говорит Тайлер.
Это форма направленной медитации, которую используют в группах поддержки.
Даже не думай о слове «боль».
Если направленная медитация работает при раке, она сработает и здесь.
— Посмотри на свою руку, — говорит Тайлер.
Не смотри на свою руку.
Не думай о словах «обжигающий», «плоть», «ткани», «обугленный».
Не слушай свой плач.
Направленная медитация.
Ты в Ирландии. Закрой свои глаза.
Ты в Ирландии, стоит лето после окончания колледжа, и ты пьёшь в пабе недалеко от замка, где каждый день автобусы выгружают английских и американских туристов, пришедших поцеловать камень Бларни.
— Не закрывайся, — говорит Тайлер. — Мыло и человеческое самопожертвование идут нога в ногу.
Ты покидаешь паб вместе с потоком людей, прохаживаясь по тихим улочкам, утыканным мокрыми автомобилями — только что пролил дождь. Всё говорит за то, что это ночь. Пока ты не добираешься до замка Бларнистоун.
Полы в замке прогнили к чёртовой матери, и ты взбираешься по каменным ступеням — во всё более сгущающуюся тёмноту. Все притихли на время восхождения; это традиция перед маленьким актом сопротивления.
— Послушай меня, — говорит Тайлер. — Открой свои глаза.
— В древности, — говорит Тайлер. — Человеческие жертвоприношения совершались на холме над рекой. Тысячи людей. Слушай меня. Людей приносили в жертву, а тела сжигали в погребальном костре.
— Ты можешь плакать, — говорит Тайлер. — Можешь пойти к раковине и пустить воду, но главное, ты должен знать, что ты глуп и ты умрёшь. Взгляни на меня.
— Когда-нибудь, — говорит Тайлер, — ты умрёшь, и пока ты этого не знаешь, ты бесполезен для меня.
Ты в Ирландии.
— Можешь плакать, — говорит Тайлер, — но каждая слеза, которая падает на хлопья щёлока на твоей коже, оставит на коже шрам, словно от сигаретного ожога.
Направленная медитация. Ты в Ирландии, стоит первое лето после окончания колледжа, и, возможно, здесь тебе впервые захотелось анархии. Годами раньше, чем ты встретил Тайлера Дердена, раньше, чем ты нассал в твой первый английский крем, ты научился маленьким актам сопротивления.
В Ирландии.
Ты стоишь на площадке на верхушке замковой лестницы.
— Мы можем использовать уксус, — говорит Тайлер, — чтобы нейтрализовать ожог, но вначале ты должен сдаться.
После того как сотни людей были принесены в жертву и сожжены, говорит Тайлер, густая белая масса скапливалась вокруг алтаря, устремляясь по склону холма к реке.
Первым делом тебе надо достичь последней черты.
Ты на площадке в замке в Ирландии с бесконечной темнотищей вокруг, и впереди, стоит только руку протянуть, — каменная стена.
— Дождь, — говорит Тайлер, — омывал место для сожжений год за годом, и год за годом палили людей, и дождь пробирался сквозь древесный уголь, чтобы стать щёлоком в смеси с водой, и щёлок объединялся с оплывшим жиром принесённых в жертву людей, и густая белая масса мыла выползала из-под алтаря и устремлялась вниз по склону холма, к реке.
И ирландцы вокруг тебя со своим маленьких актом сопротивления в темноте, они подходят к краю платформы, становятся на самый край перед бесконечной бездной и мочатся.
И люди говорят, вперёд, добавь свою могучую американскую струю, насыщенную, жёлтую, с огромным количеством витаминов. Богатое, дорогое и ненужное.
— Это величайший момент твоей жизни, — говорит Тайлер, — а ты где-то летаешь, пропуская его.
Ты в Ирландии.
О, и ты делаешь это. О, да. Да. И ты чувствуешь запах аммиака и дневной нормы витаминов группы В.
— После тысячи лет убийств и дождя обнаруживалось, — сказал Тайлер, — что в том месте, где мыло попадало в реку, одежда лучше отстирывается.
Я мочусь на камень Бларни.
— Госсди, — говорит Тайлер.
Я мочусь в свои чёрные брюки с засохшей кровью, вид которой мой босс не переваривает.
Ты в снятом доме на Пейпер-стрит.
— Это что-то да значит, — говорит Тайлер.
— Это знак, — говорит Тайлер. Тайлер битком набит полезной информацией.
— Культуры, которые не изобрели мыла, — сказал Тайлер, — использовали собственную мочу и мочу своих собак для того, чтобы отстирывать одежду и мыть голову, потому что там содержится мочевая кислота и аммиак.
И вот запах уксуса, и огонь на твоей ладони, без перерыва горящий в конце длинной дороги, отступает.

Запах щёлока, обжигающий твои нервные окончания, и больничный тошнотворный запах мочи и уксуса.
— Это было верно — убить всех тех людей, — говорит Тайлер.
Тыльная сторона твоей руки опухла, покраснела — там видна пара губ, точная копия поцелуя Тайлера. А вокруг разбросаны сигаретные ожоги — видать, кто-то плакал.
— Открой глаза, — говорит Тайлер, и его лицо блестит от слёз. — Поздравляю, — говорит Тайлер. — Ты на один шаг ближе к последней черте.
— Ты должен понять, — говорит Тайлер, — первое мыло делалось из героев.
Подумай о животных, которых используют для тестирования новых продуктов.
Подумай об обезьянах-космонавтах.
— Без их смерти, их боли, их жертвы, — говорит Тайлер, — у нас бы не было ничего.

Я ОСТАНАВЛИВАЮ лифт между этажами, пока Тайлер расстёгивает ремень. Когда лифт останавливается, все эти кастрюльки в тележке официанта прекращают греметь и выпускают пахнущий грибами пар к потолку лифта, как только Тайлер снимает крышку.
Тайлер расстёгивает молнию и говорит:
— Не смотри на меня, мне никак, когда смотрят.
Сегодня — томатный суп-пюре с cilantro и моллюсками. Кроме нас никто, даже если принюхается, не обнаружит ничего подозрительного.
Я говорю, поторопись, и кидаю взгляд через плечо — на Тайлера, который уже вытащил на полдюйма своё хозяйство. На это смешно смотреть — будто высоченный слон в белой рубашке официанта и галстуке-бабочке пьёт суп маленьким хоботом.
Тайлер говорит:
— Я же сказал — не смотри.
Дверь лифта, которая находится передо мной, имеет маленькое окошко, которое позволяет мне понять, что творится в служебном банкетном коридоре. Если учесть, что мы остановили лифт меж этажами, мой обзор находится на уровне таракана, ползущего по зелёному линолеуму, и отсюда на уровне таракана зелёный коридор вытягивается в никуда, где в полуоткрытых дверях титаны и их жёны пьют вёдра шампанского, и на каждой — бриллиантов больше, чем я могу осознать.
На прошлой неделе, говорю я Тайлеру, когда проходила рождественская вечеринка Юристов из Эмпайр Стейт Билдинг, я поднатужился и навалил в их апельсиновый мусс.
На прошлой неделе, говорит Тайлер, он остановил лифт и перданул в целую тележку «Boccone Dolce» для чаепития Молодёжной Лиги.
Тайлер знает, как хорошо меренги впитывают запах.
На уровне таракана мы можем слышать пленённую арфистку, извлекающую музыку для титанов, поднимающих вилки с барашком, каждый кусочек размером с поросёнка, в рот, похожий на Стоунхендж с его глыбами.
Я говорю, — да поехали уже.
Тайлер отвечает:
— Я не могу.
Если суп остынет, они отошлют его обратно.
Гиганты, они отошлют что-нибудь обратно на кухню и без всякой видимой причины. Они просто хотят посмотреть, как ты бегаешь вокруг них за их же деньги. На обедах, похожих на этот, они знают, что чаевые уже включены в счёт, так что обращаются они с тобой, как с говном. А мы на самом деле ничего на кухню не возвращаем. Подвинь на тарелке «Пом Паризьён» и спаржу под голландским соусом, подай другому, и всё в полном порядке.
Ну, говорю, просто Ниагара. Река Нил. В школе мы все думали, что если ты положишь чью-нибудь руку в тазик с тёплой водой, то он обмочится в кровати.
Тайлер говорит:
— Ой.
За моей спиной Тайлер говорит:
— О, да. Уф, я это почти сделал. О, да. Да.
За полуоткрытыми дверьми в бальных комнатах за коридором обслуги мелькают золотые, и чёрные, и красные платья, такие же монументальные, как бархатный занавес в Старом Театре на Бродвее. Сейчас и снова — пары седанов «Кадиллак» с салоном чёрной кожи, а там, где ветровое стекло, у них шнурки. А на пути этих самых кадиллаков город, небоскрёбы, — и всё куплено и перевязано красной ленточкой.
Не слишком увлекайся, говорю я.
Тайлер и я, мы превратились в партизан — террористов сферы обслуживания. Подрывники званых обедов. Отель обслуживает званые обеды, и когда кто-нибудь хочет есть, они достают еду, и вино, и пряности, и посуду, и официантов. Они делают всю работу и представляют счёт. И так как они знают, что уже дали тебе чаевые, то обращаются ровно как с тараканом.
Однажды Тайлер обслуживал званый обед. Это случилось как раз в то время, когда Тайлер превратился в официанта-ренегата. Это был его первый званый обед, Тайлер подавал рыбу в прозрачно-белом стеклянном доме, который, казалось, плавал над городом на своих стальных ногах, упирающихся в склон холма. И пока Тайлер соскребал спагетти с тарелок, хозяйка ворвалась в кухню, держа в дрожащих руках обрывок бумаги, развевающийся, словно флаг. Щёлкая зубами, мадам спросила, не видел ли кто кого-нибудь из гостей, спускавшихся по коридору, ведущему к спальным покоям? Особенно кого-нибудь из женщин? Или хозяина?
В кухне Тайлер, Альберт, Лен и Джерри, моющие тарелки и складывающие их в стопки, и повар Лесли, украшающий артишоки, фаршированные креветками и escargots, чесночным маслом.
— Нам не полагается заходить в эту часть дома, — говорит Тайлер.
Мы пришли через гараж. Всё, что мы могли видеть — гараж, кухня и столовая.
Хозяин встаёт за спиной жены в дверном проёме и вырывает кусочек бумаги из её трясущейся руки.
— Мы с этим разберёмся, — говорит он.
— Как я могу обвинять этих людей, — говорит мадам, — если я не знаю, кто это сделал?
Хозяин кладёт ладонь на её спину, на шёлковое белое вечернее платье, подобранное под цвет дома, и мадам выпрямляется, расправляет плечи, и внезапно наступает тишина.
— Они твои гости, — говорит он. — И этот приём очень важен.
Выглядит презабавно — будто чревовещатель оживляет свою куклу. Мадам смотрит на мужа, который легонько подталкивает благоверную в сторону столовой. Записка падает на пол и летит, подчиняясь сквозняку от закрытия кухонной двери, прямо к ногам Тайлера.
Альберт спрашивает:
— Что там написано?
Лен начинает чистить рыбу.
Лесли суёт противень с артишоками в духовку и спрашивает:
— Так что там?
Тайлер смотрит прямо на Лесли и говорит, даже не подбирая записки:
— В одном из этих ваших элегантных флакончиков — моя моча.
Лесли улыбается.
— Ты налил в её духи?
Нет, отвечает Тайлер. Он просто оставил эту записку меж бутылочек и флакончиков. Там, наверное, целая сотня этих флаконов — в ванной у зеркала.
Лесли улыбается.
— Так ты в самом деле этого не делал?
— Ага, — говорит Тайлер. — Но она-то этого не знает.
Всю ночь в этой белоснежно-стеклянной вечеринке на небесах Тайлер счищал с тарелок хозяйки холодные артишоки, а потом холодную телятину с холодным «помм дюшесс», а потом холодную цветную капусту по-польски, а уж вина он подливал не меньше дюжины раз. Мадам сидела, глядя, как приглашённые ею дамы едят предложенные им блюда, пока внезапно не исчезла — между шербетом и абрикосовым тортом.
Они домывали тарелки после ухода гостей, погружая термосы и посуду обратно в грузовик, когда хозяин вошёл в кухню и спросил, не мог бы Альберт помочь ему с кое-чем тяжёлым?
Лесли говорит, что, возможно, Тайлер зашёл слишком далеко.
Громко и быстро Тайлер рассказывает ему, как они убивают китов, говорит, что это делается для изготовления особых духов, унция которых стоит больше, чем унция золота. Многие люди вообще никогда кита не видели. У Лесли два ребёнка в комнатах в соседнем проезде, и у Мадам, у этой хозяйки, в бутылочках духов больше баксов, чем мы можем заработать за год.
Альберт возвращается и звонит 911. Альберт прикрывает рот ладонью и шепчет, что Тайлеру не стоило оставлять эту записку.
Тайлер говорит:
— Так скажи менеджеру. Пусть меня уволят. Я на этой сраной работе не женился.
Все опускают взгляд.
— Увольнение, — говорит Тайлер. — Это лучшая вещь, которая может случиться с каждым из нас. Мы перестанем толочь воду в ступе и попробуем превратить наши жизни хоть во что-то ценное.
Альберт говорит по телефону, что нам нужна «скорая» и адрес. Ожидая на линии, Альберт говорит, что хозяйка сейчас — настоящая куча дерьма. Альберту пришлось поднять её в ванной комнате. Хозяин не смог поднять её, потому что мадам сказала, что он один из тех, кто мочился в её духи, и она сказала, что он пытается свести её с ума, а сам волочился сегодня вечером за одной из этих приглашённых дамочек, и она устала, устала от всех этих людей, которых они называют своими друзьями.
Хозяин не мог поднять её, потому что мадам упала прямо за туалетом в своём белоснежном платье и махала смертоносной «розочкой» из разбитого флакона духов. Мадам сказала, что перережет ему глотку, если он только попробует прикоснуться к ней.
— Круто, — говорит Тайлер.
И от Альберта теперь воняет. Лесли говорит:
— Альберт, дорогуша, от тебя воняет.
— А там невозможно выйти из ванной, чтобы не провонять, — говорит Альберт.
Все бутылочки с духами разбиты, лежат на полу, а туалет забит другими сваленными в кучку бутылочками. Они похожи на лёд, говорит Альберт, как на этих сумасшедших вечеринках, когда мы насыпаем колотый лёд в писсуары. Ванная воняет, пол покрыт осколками нетающего льда, и когда Альберт помогает мадам подняться на ноги, её белое платье расписано жёлтыми влажными разводами, мадам кидает осколок в хозяина, оскальзывается на духах и битом стекле и падает, выставив ладони вниз.
Она плачет, свернувшись в клубочек перед унитазом, руки её кровоточат. Ой, оно жжётся, говорит она.
— Оу, Уолтер, оно жжётся. Оно жжётся, — говорит мадам.
Духи, все эти дохлые киты теперь проникли в порезы и жгут её руки.
Хозяин ставит мадам на ноги перед собой, мадам вытягивает свои руки вверх, будто она молится, только руки на дюйм разведены, и кровь бежит по ладоням, по запястьям, через бриллиантовый браслет, и останавливается на локтях, откуда и капает на пол.
И хозяин, он говорит:
— Всё будет нормально, Нина.
— Мои руки, Уолтер, — говорит мадам.
— С ними всё будет в порядке.
Мадам говорит:
— Кто мог сделать это со мной? Кто настолько сильно меня ненавидит?
Хозяин обращается к Альберту:
— В скорую позвонил?
Это была первая миссия Тайлера в качестве террориста сферы обслуживания. Официанта-партизана. Разбойника на минимальном окладе. Тайлер занимался этим годами, но он говорит, что всё становится лучше, когда делаешь это вместе с кем-то.
И к концу истории Альберта Тайлер улыбается и говорит:
— Круто.
А теперь обратно в отель. Прямо здесь и сейчас. В лифте, остановленном между кухней и банкетными этажами, я рассказываю Тайлеру, как чихнул в заливную форель на конвенте дерматологов, и три человека сказали мне, что она слишком пересолена, а один — что великолепно получилось.
Тайлер стряхивает остатки в суп и говорит, что его жидкость закончилась.
Это вообще легче проделывать с холодными супами: вишисуаз [французский картофельный суп с сельдереем и сливками], или когда шеф-повара приготовят по-настоящему свежее гаспачо [испанский холодный томатный суп, немного схожий с окрошкой]. Это невозможно проделать с луковым супом, который покрыт твёрдой коркой плавленого сыра или с сырником с яйцом и хлебной крошкой. Ежели б я тут обедал, то заказал бы их.
Мы с Тайлером уже исчерпали наш запас идей. Все эти шуточки с пищей скучны, они стали частью нашей работы. А затем я услышал от одного из докторов, юристов или кто-там-ещё-бывает, что вирус гепатита может прожить шесть месяцев на нержавеющей стали. Остаётся только удивляться — сколько ж он проживёт в шарлотке с ромовым кремом по-русски.
Или в пироге с лососем.
Я спросил доктора, где бы нам достать побольше этих самых вирусов гепатита, а он уже накачался так, что рассмеялся.
И он рассмеялся.
Всё…
Всё находится на больничной свалке, сказал он.
А сам ржёт.
Всё.
Больничная свалка уже похожа на последнюю черту.
Держа руку на кнопке лифта, я спрашиваю Тайлера, готов ли он. Шрам на тыльной стороне моей ладони набух, покраснел, лоснится, точно повторяя рисунок поцелуя Тайлера.
— Одну секундочку, — отвечает Тайлер.
Томатный суп должно быть ещё горяч, потому что когда Тайлер прячет свою пакость обратно в порты, та розовеет, словно огромная неуклюжая креветка.

Глава 8

В Южной Америке, Зачарованном Крае, если б мы переходили вброд реку, крошечная рыбка заползла б в тайлерову уретру. Рыбка покрыта шипами, которые могут подниматься и ложиться, и когда она окажется в Тайлере, то поднимет шипы, чтобы остаться в этом удобном домике, и приготовится откладывать икру. Не, существует множество ситуаций, которые были бы хуже, чем проведённая нами субботняя ночь.
— Насчёт того, что мы сделали с мамой Марлы, — говорит Тайлер. — Могло бы быть и хуже.
Я говорю, заткнись.
Тайлер говорит, что французское правительство могло бы втащить нас в подземный комплекс за пределами Парижа, где даже не хирурги, а недоучки-технари срезали бы наши веки в качестве подготовки к тестированию на токсичность нового спрея для загара.
— Такая фигня случается, — говорит Тайлер. — Ты газеты почитай.
Хуже всего то, что я знаю, что Тайлер решил сделать с матерью Марлы, и впервые за всё время, что я его знал, Тайлер заимел деньги. Делал настоящие баксы. Звонил Нордстром и оставил заказ на две сотни брусков коричневого мыла для лица «Карамель» к Рождеству. Двадцать баксов за брусок — предполагаемая розничная цена, и у нас появились деньги для того, чтобы где-нибудь нормально провести этот субботний вечер. Этими деньгами мы за газ заплатили. Танцуй. Ежели б я к деньгам был равнодушен, то бросил бы работу.
Тайлер называет себя «Мыловаренной компанией на Пейпер-стрит». Люди говорят, что это вообще лучшее мыло.
— Но что ещё хуже, — говорит Тайлер, — ты мог случайно съесть мать Марлы.
Мой рот набит цыплёнком Кунг Пао, и я, чёрт побери, говорю Тайлеру, чтоб он заткнулся.
Субботним вечером мы на переднем сиденье «Импалы» 1968 года, стоящей на двух спущенных покрышках на парковке для подержанных автомобилей. Тайлер и я, мы разговариваем, пьём баночное пиво, и передние сиденья «Импалы» больше, чем диваны у большинства людей. Парковки забили всю эту улицу, многие в их бизнесе называют эти парковки «консервами», так как все машины стоят около двух сотен долларов, и цыгане, которые держат эти парковки, целый день напролёт стоят в своих оклеенных фанерой офисах и курят тонкие, длинные сигары.

Машины — мечта ребят, только что получивших права: «Гремлины» и «Пейсеры», «Мэверики» и «Хорнеты», «Пинто», пикапчики «Интернейшнл Харвестер», «Камаро» с открытым верхом и «Дастеры» и «Импалы». Машины, которые люди любили, а потом выкинули на помойку. Животные на водопое. Платья для невест от «Гудвилл». С вмятинами и серыми или красными или чёрными буферами, и бамперами, и комьями грязищи на кузове, которые уже никто не расчистит пескоструйкой. Пластик под дерево, пластик под кожу и пластик под хром — такие салоны. А ночью цыгане даже не закрывают двери машин.
Огни машин на бульваре высвечивают написанную на огромном, словно экран в панорамном кинотеатре, ветровом стекле «Импалы», цену. Цена — девяносто восемь долларов. А изнутри это выглядит как 89 центов. Ноль, ноль, точка, восемь, девять. Америка просит вас позвонить по этому телефону.
Большинство из автомобилей здесь стоит около сотни долларов, и все машины продаются «КАК ЕСТЬ» по соглашению, висящему на лобовом стекле.
Мы выбрали «Импалу», потому что если придётся заснуть субботней ночью в машине, то у неё самые большие кресла.
Мы едим китайскую жратву, потому что не можем пойти домой. Ты или спишь здесь, или остаёшься на всю ночь в ночном клубе. А мы не ходим в клубы. Тайлер говорит, что музыка настолько громкая, особенно на басах, что дрючит его биоритм, как хочет. В последний раз, когда мы выходили, Тайлер говорил, что громкая музыка заставляет его страдать от запоров. Такие дела, и в клубе слишком шумно, чтобы поговорить, ибо после нескольких коктейлей каждый чувствует себя центром внимания, и изолируется ото всех.
Ты — труп в английском детективе с убийством.

Сегодня вечером мы спим в машине, потому что Марла пришла домой и угрожала позвонить в полицию, и арестовать меня за то, что я приготовил её мамку, а затем Марла бегала вокруг дома и колотила в двери и окна, вопя, что я нежить и каннибал, и она пошла пинать здоровенные залежи «Ридерз Дайджест» и «Нэйшнл Джиогрэфик», и там я её оставил. В её раковине.
Я не могу представить себе Марлу звонящей в полицию после её неуклюжей попытки свести счёты с жизнью при помощи «Занакса» в отеле «Регент», но Тайлер подумал, что будет лучше спать где-нибудь в другом месте. Просто на всякий пожарный, да.
Если Марла сожжёт дом.
Если Марла выйдет на улицу и найдёт пушку.
Если Марла останется дома.
Если.
Я попытался сосредоточиться:

Луны белый лик
Наблюдая, звёзды бдят.
Тра-ля-ля, конец.

[Досл. пер.:
Наблюдая за белым ликом луны
Звёзды никогда не испытывают ярости
Тра-ля-ля, конец.]

Здесь, с машинами, идущими по бульвару, и пивом в моей руке в «Импале» с её холодным, жёстким бакелитовым рулевым колесом — чуть ли не три фута в диаметре, и потрескавшимся виниловым сиденьем, щиплющем меня за задницу, Тайлер говорит:
— Ещё раз. Расскажи мне точно, что произошло.
Неделями я игнорировал намерения Тайлера. Однажды я пошёл вместе с Тайлером в офис «Вестерн Юнион» и наблюдал, как он отослал матери Марлы телеграмму.

ОТВРАТИТЕЛЬНЫЕ МОРЩИНЫ (тчк)
ПОЖАЛУЙСТА ПОМОГИ МНЕ (тчк)

Тайлер показал клерку читательский билет Марлы и подписался именем Марлы на телеграмме, сказав, что да, иногда Марла может быть и мужским именем, и клерк продолжил заниматься своими делами.
Когда мы выходили из «Вестерн Юнион», Тайлер сказал, что если я люблю его, то должен довериться ему. Это не то, что тебе нужно знать, сказал Тайлер и повёл в «Гарбонзо» на порцию гуммуса [гадость гороховая].
Что меня действительно испугало, так это не телеграмма, а обед с Тайлером. Никогда, ни за что Тайлер не платил наличными. Если ему нужна одежда, Тайлер идёт в качалки и отели и обращается в отдел возврата потерянных вещей. Это лучше, чем способ Марлы, которая идёт в прачечные, прёт из сушилок джинсы и продаёт их по двенадцать долларов за пару в тех местах, где покупают обноски. Тайлер никогда не ел в ресторанах, а Марла не покрывалась морщинами.
И без какой-либо причины Тайлер послал матери Марлы пятнадцатифунтовую коробку шоколада.
Эта субботняя ночь могла быть хуже, говорит мне Тайлер в Импале, в случае встречи с коричневым пауком-отшельником. Когда он жалит тебя, то впрыскивает не просто яд, но пищеварительный фермент или кислоту, которая растворяет ткани вокруг укуса, в буквальном смысле слова плавя твою руку, ногу или лицо. [Враньё, хотя и вдохновенное] Тайлер спрятался вечером, когда это всё началось. Марла показалась в доме. Даже без стука Марла прислонилась к косяку парадной двери и заорала:
— Тук-тук!
Я читаю «Ридерз Дайджест» на кухне. Я в полном замешательстве.
Марла зовёт:
— Тайлер. Я войти могу? Ты дома?
Я кричу:
— Тайлера дома нет.
Марла отвечает:
— Ладно, не будь гадом.
А сейчас я стою в дверях. А Марла — в коридоре с пакетом Federal Express, и говорит:
— Мне нужно положить кое-что в твою морозилку.
Я иду за ней по пятам на кухню, повторяя:
— Нет.
Нет.
Нет.
Нет.
Она же не собирается хранить свой хлам в этом доме.
— Но котик, — говорит Марла. — У меня в отеле нет морозилки, а ты сказал, что я могу использовать твою.
Не, этого я не говорил. Последнее, чего я хочу — это Марлу, входящую раз за разом с новым куском дерьма.
Марла кладёт свой разодранный пакет от Federal Express на кухонный стол, и высвобождает что-то белое от транспортировочного полистиролового наполнителя, и трясёт этой штукой перед моим лицом.
— Это не дерьмо, — говорит она. — Это моя мать, так что оттеребись.
То, что Марла вытащила из упаковки — один из пакетов с белой массой, которую Тайлер варил для того, чтобы сделать мыло.
— Могло быть хуже, — говорит Тайлер. — Если бы ты случайно съел то, что в одном из этих пакетов. Встал бы посреди ночи, взял бы этого белого говна и добавил Калифорнийскую суповую смесь, и съел бы это с картофельными чипсами. Или брокколи.
Больше всего на свете, пока я и Марла стоим на кухне, я не хочу, чтобы Марла открыла морозилку.
Я спросил, что она собирается делать с этим белым дерьмом?
— Парижские губы, — сказала Марла. — Ты стареешь, твои губы втягиваются внутрь. Я накапливаю коллаген для инъекций в губы. У меня уже почти тридцать фунтов коллагена в этой морозилке.
Я спросил, это какие ж губы ты хочешь?
А Марла ответила, что её пугает сама операция.
Эта фигня в упаковке Federal Express, говорю я Тайлеру в «Импале», это та же самая дрянь, из которой мы делаем мыло. Вообще, после того, как силикон оказался вредным, коллаген стал дефицитным товаром — в плане того, что людям нужно разгладить морщины или накачать губы, скорректировать форму подбородка. Как объяснила Марла, большая часть дешёвого коллагена делается из переработанного и стерилизованного говяжьего жира, но только этот коллаген надолго в теле не задержится. Как только ты делаешь инъекцию, скажем, в губы, организм начинает отторгать коллаген, выталкивает его. И через шесть месяцев у тебя снова тонкие губы.
Лучший вид коллагена, сказала Марла, это твой собственный жир, который отсосали с ляжек, переработали, очистили и впрыснули в губы или куда там тебе надо. Этот коллаген приживётся.
Эта фигня в морозилке, она была коллагеновым фондом, жиртрестом Марлы. Когда у её мамочки нарастал новый жирок, она отсасывала его и упаковывала. Марла говорит, что процесс называется «подборкой». Если матери Марлы самой коллаген не нужен, она отсылает пакеты Марле. Марла никогда жирной не была, а её мама считает, что коллаген родственника может лучше прижиться на Марле, чем этот — говяжий.
Уличные огни проникают сквозь соглашение о продаже, через окно, и отпечатывают «КАК ЕСТЬ» на щеке Тайлера.
— Пауки, — говорит Тайлер, — могут отложить яйца, а личинки проделают сеть туннелей под твоей кожей. Вот насколько хреновой может быть жизнь.
И сейчас мой цыплёнок с миндалем в тёплом, жирном соусе на вкус становится чем-то, что отсосали у матери Марлы с ляжек.
Это было сразу после того, как я стоял на кухне с Марлой, и я знал, что сделал Тайлер.
ОТВРАТИТЕЛЬНЫЕ МОРЩИНЫ.
И я знал, зачем он послал сладости матери Марлы.
ПОЖАЛУЙСТА ПОМОГИ.
Я говорю, Марла, ты не хочешь смотреть в морозилку.
Марла говорит:
— Чего?
— Мы никогда не едим красного мяса, — говорит мне Тайлер в Импале, и он не может использовать куриный жир, потому что тогда мыло не сформируется в бруски.
— Эта штука, — говорит Тайлер, — была нашей птицей удачи. Мы оплатили аренду при помощи коллагена.
Я говорю, тебе бы следовало сказать Марле. А то теперь она думает, что я это сделал.
— Омыление, — говорит Тайлер, — это химическая реакция, которая необходима для производства мыла. Куриный жир не сработает — как и любой жир с большим содержанием соли.
— Слушай, — говорит Тайлер. — У нас большой заказ, который надо выполнить. Мы пошлём матери Марлы шоколаду и несколько фруктовых кексов.
Я не думаю, что это сработает.
Короче говоря, Марла заглянула в морозилку. Хорошо, сначала была небольшая потасовка. Я пытаюсь остановить её, и сумочка, которую она держала, падает, и раскрывается на линолеуме, и мы оба оскальзываемся на жирной белой массе, и поднимаемся, прикрывая рот, чтобы не стошнило. Я хватаю Марлу сзади за талию, её чёрные волосы хлещут по моему лицу, её руки прижаты к бокам, и я повторяю вновь и вновь: это не я. Это был не я.
Я этого не делал.
— Моя мама! Ты её расплескал по полу!
Нам нужно было сделать мыло, говорю я, упираясь лицом в её затылок. Нам нужно было постирать мои брюки, оплатить аренду, заплатить за газ. Это не я.
Это всё Тайлер.
Марла орёт:
— О чём ты говоришь? —
И вырывается, попутно освобождаясь от юбки. Я пытаюсь поднять с пола хоть что-то при помощи индийской хлопковой юбки Марлы, а Марла в колготах, на каблуках, и в деревенской блузе раскрывает морозилку, а внутри нет коллагенового фонда.
Там только две старых лампочки, и всё.
— Где она?
Я уже почти пячусь назад, мои руки скользят, мои туфли скользят по линолеуму, моя задница чертит чистую дорожку по грязному полу — подальше от Марлы и холодильника. Я держу юбку и не осмеливаюсь смотреть на лицо Марлы, когда я говорю ей.
Правду.
Мы сделали из неё мыло. Из неё. Из матери Марлы.
— Мыло?
Мыло. Ты варишь жир. Мешаешь его с щёлоком. У тебя получается мыло.
Когда Марла верещит, я бросаю юбку ей в лицо и бегу. Я скольжу. Я бегу.
Вновь и вновь по первому этажу, Марла догоняет меня, притормаживая на поворотах, отталкиваясь от подоконников. Скользя.
Оставляя гадкие отпечатки жира и грязи с пола среди цветочков на обоях. Падая и напарываясь на ванчёс, поднимаясь и снова несясь.
Марла орёт:
— Ты сварил мою мать!
Тайлер сварил её мать.
Марла орёт, отставая от меня ровно на один взмах острых ногтей.
Тайлер сварил её мать.
— Ты сварил мою мать!
А парадная дверь была по-прежнему открыта.
И затем я вылетел через парадную дверь с орущей Марлой, оставшейся в дверном проёме. Мои ноги не скользили по бетону дорожки, и я просто продолжал бежать. Пока я не нашёл Тайлера или Тайлер не нашёл меня, и я не рассказал ему, что случилось.
У каждого по пиву, Тайлер и я распределили передние и задние сиденья, и мне выпали передние. Даже сейчас Марла, возможно, в доме, бросает журналы в стены и орёт, какой я ничтожный хрен собачий, монстр и двуличный капиталистический ублюдок-жополиз. Между Марлой и мной, предполагающим насекомых, меланому, поедающие плоть вирусы на каждом шагу, многие мили тёмной ночи. Там, где я сейчас — очень даже неплохо.
— Когда в человека попадает молния, — говорит Тайлер, — его голова сгорает, уменьшаясь до размеров бейсбольного мяча, а ширинка сама собой застёгивается.
Я говорю, ну что, мы сегодня вечером достигли последней черты?
Тайлер откидывается на сиденьи и спрашивает:
— Если б Мэрилин Монро сейчас ожила, чем бы она, по-твоему, занималась?
Я говорю, спокойной ночи.
С потолка свисает порезанный на полоски плакат, и Тайлер говорит:
— Царапалась бы в крышку гроба.

Глава 9

МОЙ БОСС СТОИТ слишком близко к моему столу со своей полуулыбкой, губы вместе и растянуты в тонкую линию, ширинка на уровне моего локтя. Я поднимаю взгляд, отвлекаясь от написания письма для кампании по отзыву. Эти письма всегда начинаются одинаково:
«Это уведомление послано вам в соответствии с требованиями Национального акта о безопасности авто — и мотосредств. Мы обнаружили дефект в…»
На этой неделе я опять использовал свою формулу и неожиданно А на B на С оказалось больше, чем стоимость отправки на доработку.
На этой неделе дефектом является маленький пластиковый уголок, который удерживает резину на «дворниках». Бросовый товар. Всего двести автомобилей с дефектом. В плане рабочей силы стоимость отзыва приближается к нулю.
А вот прошлая неделя была более показательна. На прошлой неделе предметом обсуждения стала кожа, обработанная субстанцией с известными и давно выявленными тератогенными свойствами, синтетическим «Нирретом» или чем-нибудь настолько же запрещённым, но используемом при выделке кож в странах третьего мира. Нечто настолько крепкое, что может вызвать отклонения в развитии плода, если беременная женщина просто сядет на это кресло. На прошлой неделе никто не звонил в министерство по транспорту. Никто не начинал процедуру отзыва.
Новая кожа, помноженная на стоимость работ, помноженная на стоимость новой администрации, составила больше, чем мы получили в первом квартале. Если кто-нибудь обнаружит нашу ошибку, мы сможем заплатить за великое множество скорбящих семей, прежде чем приблизимся к стоимости замены шестидесяти пяти сотен кожаных салонов.
Но на этой неделе мы производим процедуру отзыва. И на этой неделе ко мне вернулась бессонница. Бессонница, и теперь целый мир старается остановиться около меня, чтобы опрокинуть ещё одно ведро помоев над моей могилой.
У моего босса — серый галстук, следовательно, сегодня вторник.
Мой босс принёс листок бумаги к моему столу и спрашивает, не потерял ли я чего-нибудь. Этот листок был забыт в копировальной машине, говорит он, и начинает читать:
— Первое правило бойцовского клуба — не говорить о бойцовском клубе.
Его глаза бегают по бумаге, и он хихикает.
— Второе правило бойцовского клуба — не говорить о бойцовском клубе.
Я слышу, как слова Тайлера выходят из глубин моего босса; Мистер Босс с его уже прожитой половиной жизни, семейной фотографией на столе и мечтами о ранней отставке, и зимами, проведёнными в трейлерном парке где-то в пустошах Аризоны. Мой босс, с его супернакрахмаленными рубашками, с назначенной стрижкой каждый вторник после обеда, он смотрит на меня, и говорит:
— Я надеюсь, это не твоё.
Я — Кипящая В Жилах Ярость Джо.
Тайлер попросил меня распечатать правила бойцовского клуба и сделать ему десять копий. Не девять, не одиннадцать. Тайлер сказал: десять. А у меня по-прежнему бессонница, и я не могу вспомнить, чтобы я засыпал за последние три дня. Это, должно быть, оригинал, который я распечатал. Я сделал десять копий и забыл оригинал. Копировальная машина вспыхивает мне в лицо, словно там внутри — папарацци. Бессонница всё делает далёким, копией копии копии. Ты не можешь прикоснуться к чему-либо, и ничто не может прикоснуться к тебе.
Мой босс читает:
— Третье правило бойцовского клуба — в схватке участвуют двое.
Никто из нас не мигает.
Мой босс читает:
— Схватки проходят одна за другой.
Я не спал три дня, если только я сейчас не сплю. Мой босс трясёт бумажкой перед моим носом. Как насчёт этого, спрашивает он. Одна из маленьких игр, которыми я увлекаюсь в рабочее время? Я плачу за внимание к себе, а не за трату времени на эту «войнушку». И я не плачу за то, чтобы напрягать попусту копировальные машины.
Как насчёт этого? Он трясёт бумажкой перед моим носом. Как я думаю, спрашивает босс, ему бы следовало поступить с работником, который тратит время компании на витание в облацех? Если б я был на его месте, что бы я сделал?
Что бы я сделал?
Дыра в моей щеке, сине-чёрные вспухшие синяки вокруг глаз, вздувшийся красный шрам с тайлеровым поцелуем на тыльной стороне ладони, копия копии копии.
Выдумки.
Почему Тайлер захотел десять копий правил бойцовского клуба?
Коровы в Индии.
Что бы я сделал, говорю я, так это был бы осторожнее, не заговаривая с каждым об этом листке.
Я говорю, это звучит так, как будто это написал опасный псих, маньяк, и этот пришибленец-шизофреник может в любую минуту сорваться с нарезки, прямо в середине рабочего дня, и носиться из офиса в офис с полуавтоматическим карабином «Армалит AR-180» с частичным отводом пороховых газов для срабатывания автоматики.
Мой босс просто смотрит на меня.
Этот парень, говорю я, возможно, дома по ночам надпиливает крестом головки каждого патрона при помощи маленького надфиля. И когда он покажется однажды утром на работе, и всадит заряд в своего надоедливого, брехливого, ограниченного, вечно ноющего, лижущего до самых гланд босса, патрон разделится по надпилам и раскроется, словно цветок пули «дум-дум» во внутренностях, чтобы выплюнуть кучу вонючих кишок со спины — через сломанный позвоночник. Представьте, как ваша брюшная чакра медленно раскрывается в форме взрыва всех этих маленьких кишок.
Мой босс убирает лист из-под моего носа.
Валяйте дальше, говорю я, прочтите ещё что-нибудь.
Не, в самом деле, говорю я, звучит-то завораживающе. Сразу понятно, что писал полный псих.
И я улыбаюсь. Края маленькой, как дырка в жо, дыры в моей щеке — сине-чёрные, как дёсны у собаки. А кожа вокруг глаз натянута так, что кажется, её покрыли лаком.
Мой босс пялится на меня.
Давайте я вам помогу, говорю я.
Я говорю, четвёртое правило — схватки проходят одна за другой.
Мой босс смотрит на правила, а затем на меня.
Я говорю, пятое правило — дерутся без рубашек и ботинок.
Мой босс смотрит на правила, а затем на меня.
Может быть, говорю я, этому свихнувшемуся долбанавту лучше использовать карабин «Eagle Apache», потому что у него магазин на тридцать патронов, а весит он всего девять фунтов. У Армалита всего пять патронов в магазине. А с тридцатью патронами наш долбанутый великий герой может прорваться в кабинеты красного дерева и вынести всех вице-президентов, причём у него ещё и на президентов останется.
Слова Тайлера вылетают из уст моих. А я был таким милым парнем.
Я просто смотрю на моего босса. У моего босса бледно-голубые глаза.
Полуавтоматический карабин J&R 68 также несёт тридцатизарядный магазин, а весит всего семь фунтов.
Мой босс просто смотрит на меня.
Это ужасает, говорю я. Это, возможно, кто-то, кого вы давно знаете. Возможно, этот парень знает всё о вас, где вы живёте, и где работает ваша жена, и в какую школу ходят ваши дети.
Это опустошает, и почему-то это очень, очень скучно.
И почему Тайлеру понадобились десять копий правил бойцовского клуба?
Что я ему не должен говорить — так это то, что я знаю про кожаные салоны и детей-уродов. Я знаю про тормозные колодки, которые выглядят неплохо в глазах покупателя, но отказывают после двух тысяч миль пробега.
Я знаю о реостате системы кондиционирования воздуха, который раскаляется так, что поджигает карты в бардачке. Я знаю, сколько людей умерло из-за обратной вспышки [более чем враньё — хлопок, не более] топливного инжектора. Я видел людей с ампутированными по колено ногами, когда начинали взрываться турбины наддува, и их лопасти пролетали сквозь огненную стену в пассажирский салон. Я был на месте аварии и видел сгоревшие автомобили и отчёты, где в графе «ПРИЧИНА АВАРИИ» было написано: «неизвестна».
Нет, говорю, листок не мой. Я берусь за листок двумя пальцами и вырываю у него из руки. Край, наверное, порезал ему большой палец, потому что он кладёт большой палец в рот и начинает сосать с широко открытыми глазами. Я сминаю листок и отправляю в свою корзину для бумаг.
Может быть, говорю я, вам не следовало бы приносить ко мне всякий мусор, который вы где-то подобрали.
В воскресенье ночью я иду в «Останемся мужчинами вместе», и в подвале епископальной церквы Троицы почти пусто. Только Большой Боб и я, подползающий к нему с ноющими мышцами, бешено бьющимся сердцем и мыслями, вертящимися, словно торнадо. Это всё бессонница. Всю ночь о чём-то думаешь.
Всю ночь напролёт думаешь: я сплю? Я спал?
А тут ещё одно огорчение — бицепсы, выглядывающие из-под рукавов футболки Большого Боба, налились силой, и они, кажется, светятся. Большой Боб улыбается, он так рад меня видеть.
Он думал, что я умер.
Да, говорю, я тоже.
— Ну, — говорит Большой Боб, — у меня хорошие новости.
А где все?
— Это и есть хорошие новости, — говорит Большой Боб. — Группа распущена. Я сюда пришёл, чтобы сказать тем ребятам, которые не знают.
Я падаю с закрытыми глазами на один из этих диванчиков с пледом.
— Хорошие новости заключаются в том, — говорит Большой Боб, — что появилась новая группа, но первое правило этой группы — не говорить о ней.
Ой.
Большой Боб говорит:
— И второе правило — не говорить о ней.
Вот дерьмо. Я открываю глаза.
Итить твою налево.
— Группа называется «Бойцовский клуб», — говорит Большой Боб, — и проводит встречи каждую пятницу по вечерам в закрытом гараже на другом конце города. А в четверг действует ещё один бойцовский клуб, в другом гараже — неподалёку.
Я ничегошеньки об этих местах не знаю.
— Первое правило бойцовского клуба, — говорит Большой Боб, — не говорить о бойцовском клубе.
По вечерам в среду, четверг и пятницу Тайлер работает киномехаником. Я видел корешки квитанций об оплате за прошлую неделю.
— Второе правило бойцовского клуба, — говорит Большой Боб, — не говорить о бойцовском клубе.
Субботний вечер, Тайлер идёт в бойцовский клуб вместе со мной.
— Дерутся только двое.

Воскресным утром мы возвращаемся домой побитыми и спим чуть ли не до вечера.
— Схватки идут одна за другой, — говорит Большой Боб.
В воскресную ночь и ночь понедельника Тайлер обслуживает столики.
— Драки проводятся без рубашек и ботинок.
Во вторник ночью Тайлер делает мыло, заворачивает его в бумагу, отправляет. Мыловаренная компания на Пейпер-стрит.
— Драки, — говорит Большой Боб, — длятся столько, сколько нужно. Эти правила придумал тот же человек, который придумал бойцовский клуб.
Большой Боб спрашивает:
— Ты его знаешь?
— Я никогда не видел его, — говорит Большой Боб, — но его зовут Тайлер Дерден.
Мыловаренная компания на Пейпер-стрит.
Знаю ли я его.
Не знаю, говорю. Возможно.

Глава 10

КОГДА Я Добираюсь до отеля «Регент», Марла в прихожей надевает купальный халат. Марла позвонила мне на работу и спросила, не могу ли я пропустить качалку, и библиотеку, и прачечную, и вообще всё, что я запланировал на день после работы и приехать повидаться с ней.
Марла позвонила, потому что она меня ненавидит.
Она даже слова не сказала о своём коллагеновом фонде.
То, что она сказала: не окажу ли я ей услугу? Марла после обеда всё ещё валялась в кровати. Марла живёт при помощи жратвы, которую поставляет «Еда на колёсах» для её умерших соседей; Марла забирает еду и говорит, что они спят. Короче, после обеда Марла просто валялась в кровати, ожидая «Еду на колёсах» с полудня до двух. У Марлы нет полиса медицинского страхования уже несколько лет, так что она прекратила следить за собой, но сегодня взглянула и обнаружила комочек и узелки на руке, одновременно и твёрдые, и мягкие, так что она не могла сказать об этом никому, кого любила, потому что не хотела пугать их, а доктора она себе позволить не может, вдруг это пустяк, но ей нужно поговорить с кем-то и кем-нибудь ещё, чтоб посмотрели.
Цвет карих глаз Марлы похож на животное, которое разогрели в топке и опрокинули в холодную воду. Они зовут это вулканизацией, или гальванизацией, или закалкой.
Марла говорит, что простит эту штуку с коллагеном, если я помогу ей с осмотром.
Я понимаю, что она не позвонила Тайлеру, потому что не хочет пугать его. А в её книге я нейтрален, я ей должен.
Мы поднимаемся в её комнату, и Марла рассказывает мне, что мы не видим диких животных на воле, потому что когда они стареют, они умирают. Если они заболевают или просто медлят, нечто более сильное убивает их. Животные не должны стареть.
Марла ложится на свою кровать и развязывает пояс на купальном халате, и говорит, что наша культура сделала смерть чем-то неправильным. Старые животные должны быть неестественным исключением.
Уродами.
Марла ёжится и покрывается потом, пока я рассказываю, как в колледже у меня вскочила бородавка. На моём пенисе, только я сказал — на хрену. Я пошёл в медицинскую школу, чтоб её удалить. Бородавку. А потом задним числом рассказал об этом отцу. Это случилось годы спустя, и мой папка смеялся, и рассказал мне, что я был дураком, потому что бородавки вроде той являются нормальными «французскими пёрышками». Женщинам они нравятся, и Господь оказал мне услугу, дав такую бородавку.
Стоя на коленях перед кроватью Марлы, с холодными руками (я ж с улицы), ощупывая потихоньку холодную же кожу Марлы, растирая по кусочку Марлы меж пальцев дюйм за дюймом, я слушаю, как Марла говорит, что эти бородавки, эти господни французские пёрышки одарили не одну женщину раком матки.
Так что я сижу на бумажной полосе в смотровой медицинской школы, пока один студент-медик опрыскивает мой хрен жидким азотом, а ещё восемь человек смотрят. Это то место, где ты оказываешься, если у тебя нет медицинской страховки. Только они хрен хреном не называют, они называют его пенисом и, как бы ты его не называл, опрыскивают жидким азотом, хотя ты мог бы при прочих равных сжечь его щёлоком, боль-то всё равно дикая.
Марла смеётся над этим, пока не замечает, что мои пальцы остановились. Как будто я что-то нашёл.
Марла прекращает дышать, и её желудок становится барабаном, и сердце, словно кулак, ударяющий изнутри по натянутой шкуре барабана. Но нет, я остановился, потому что говорил, и я остановился, потому что на минуту никого из нас не было в комнате Марлы. Все мы были в медицинской школе годы и годы назад, сидя на липкой бумаге с моим обожжённым жидким азотом хреном, когда один из студентов-медиков увидел мои босые ноги и покинул комнату в два больших скачка. Студент вернулся с тремя настоящими докторами, и доктора оттеснили локтями человека с жидким азотом.
Настоящий доктор схватил мою босую правую ногу и сунул её под нос другим настоящим докторам. Все трое поворачивали, щупали и толкали её, и брали снимки ноги при помощи «Полароида», и было так, словно другой части человека, наполовину одетой, наполовину замороженной, не существовало. Только нога, и все остальные студенты-медики, смотрящие на неё.
— Давно у вас, — спросил доктор, — это красное пятнышко на ноге?
Доктор имел в виду родимое пятно. На моей правой ноге есть родимое пятно, которое, согласно шуткам моего отца, было похоже на тёмно-красную Австралию с Новой Зеландией справа от неё. Всё это я им рассказал, и они все дружно выдохнули. Мой хрен оттаивал. Все вздохнули, кроме студента с жидким азотом, а было ощущение, что он бы тоже ушёл, и был так разочарован, что не поглядел в глаза, когда взял хрен за головку и потянул к себе. Пузырёк выстрелил маленькой струйкой на то, что было когда-то моей бородавкой. Ощущение, что вы можете закрыть свои глаза, представить хрен длинным — несколько сотен миль, и он будет всё равно болеть.
Марла смотрит на мою руку и на шрам от тайлерова поцелуя.
Я сказал студенту-медику, вы, небось, не много родимых пятен тут видите.
Дело было не в этом. Студент сказал, что все считали, что это родимое пятно — рак. Тогда обнаружили новый вид рака у молодых мужчин. Они просыпаются с красным пятном на ступнях или коленях. Пятна не исчезают, они расширяются, пока не покрывают тебя всего, и тогда ты умираешь.
Студент сказал, что доктора и все тут были так возбуждены, потому что думали, что вы подхватили этот новый рак. Он замечен у очень немногих людей, но распространяется всё дальше.
Это было давным-давно.
Рак будет похож на это, говорю я Марле. Будут ошибки, и, возможно, весь смысл будет заключаться в том, чтобы не забыть остаток себя, когда вразнос пошла одна частичка.
— Наверное, — говорит Марла.
Студент с азотом закончил и сказал, что бородавка отвалится через несколько дней. На клейкой бумаге рядом с моей голой задницей снимок ноги «Полароидом», который больше никому не нужен. Я сказал:
— Можно взять снимок?
У меня этот снимок до сих пор в моей комнате, приткнут в уголке зеркала. Я причёсываюсь каждый день перед этим зеркалом перед тем как идти на работу и думаю, как однажды я заполучил рак на десять минут, даже хуже, чем рак.
Я говорю Марле, что этот день Благодарения был первым годом, когда мой дед и я не пошли на каток, хотя лёд был — шесть дюймов. Моя бабушка всегда наклеивала маленькие кругляши пластыря на лоб или руки, туда, где родинки и бородавки, которые у неё всю жизнь были, выглядели не так. Края пластыря задирались, родинки плющило, или они меняли цвет с коричневого на синий или чёрный.
Когда моя бабушка вышла в последний раз из госпиталя, дедушка нёс её чемоданчик, и тот был такой тяжёлый, что дед сказал, что его перекосило. Моя француженка-канадка бабушка была такой скромницей, что никогда не надевала купальника на публике и всегда пускала воду в ванной, чтобы замаскировать любые звуки. Выходя из госпиталя Лурдской Богоматери после частичной мастэктомии, она сказала:
— Это тебя перекосило?
Для моего деда это подводит итог под всей историей, под бабушкой, раком, их браком, твоей жизнью. Он смеётся каждый раз, когда рассказывает эту историю.
Марла не смеётся. Я хочу заставить её смеяться, расшевелить её. Чтобы извиниться за коллаген, я хочу сказать Марле, что мне нечего искать. Если она нашла что-то утром, это было ошибкой. Родинкой.
У Марлы шрам от тайлерова поцелуя на тыльной стороне ладони.
Я хочу заставить Марлу смеяться, так что я не говорю ей о последнем разе, когда я обнял Хлой, Хлой без волос, скелет, окунутый в жёлтый воск — с шёлковым платочком вокруг лысины. Я обнял Хлой в последний раз, а потом она исчезла навсегда. Я сказал ей, что она выглядит как пират, и она засмеялась. Я, когда я иду на пляж, всегда сижу, спрятав правую ногу под себя. Австралия и Новая Зеландия, или я закапываю её в песок. Я боюсь, что люди увидят мою ногу, и я начну умирать в их воображении. Рак, которого нет у меня, теперь везде. Я не говорю Марле этого.
Есть много вещей, которых людям, что мы любим, знать не следует.
Чтобы расшевелить её, заставить смеяться, я рассказываю Марле о женщине из «Дорогого Эбби», которая вышла замуж за успешного владельца похоронного бюро, и на их брачную ночь он заставил её принять ледяную ванну, чтобы кожа была холодной на ощупь, и затем заставил лечь неподвижно в кровать и не шевелиться во время свершения полового акта с её хладным инертным телом.
Фишка в том, что эта женщина сделала это в брачную ночь и продолжала делать в течение десяти лет брака, а теперь пишет в «Дорогой Эбби» и спрашивает у них, не значит ли это чего-нибудь?
Пожаловаться
Комментариев (1)
Yuri_V_    14.06.2007, 11:57
Оценка:  0
Yuri_V_
Уважайте других, используйте КАТ
помощь находится по адресу:
http://info.bigmir.net/l ist/2/48
Реклама
Реклама