Закрыть
Все сервисы
Главная
Лента заметок
Теги
Группы
Рейтинги

БК_15

14 июня´07 11:56 Просмотров: 338 Комментариев: 1
Глава 15

В ПЯТНИЦУ ВЕЧЕРОМ я засыпаю прямо на столе — на работе.
Когда я просыпаюсь и поднимаю лицо с подложенных рук на поверхности стола, звонит телефон, а все ушли. Телефон звонил в моём сне, и непонятно, то ли реальность проскользнула в мой сон, то ли мой сон прорвался в реальность.
Я отвечаю по телефону:
— Уступки и Ответственность.
Это мой отдел. Уступки и Ответственность.
Солнце садится, и столпившиеся штормовые тучи размером со штат Вайоминг и Японию направляются к нам. У меня на работе окна как такового нет. Внешняя стена — это стекло от пола до потолка. Везде, где я работал, стёкла были огромные, от пола до потолка. Везде вертикальные жалюзи. Везде промышленный серый ковролин с маленькими надгробиями разъёмов для подключения компьютеров к сети. Везде — лабиринт из клетушек с ограждением из деревянных панелей.
Где-то шумит пылесос.
Мой босс ушёл в отпуск. Он послал мне e-mail, а потом исчез. Я должен приготовиться к формальному рассмотрению дела за две недели. Забронировать конференц-зал. Поставить мишени в ряд. Изменить выводы. Всё такое. Они готовят дело против меня.
Я — Потерянное Чувство Удивления Джо.
Я чувствую себя жалким.
Я поднимаю трубку, и это Тайлер, и он говорит:
— Выходи, на стоянке тебя ждут ребята.
Я спрашиваю, кто они?
— Они все ждут, — говорит Тайлер.
От моих рук воняет бензином.
Тайлер продолжает:
— Выезжай. У них там машина. Кадиллак.
Я по-прежнему сплю.
Я не уверен, что Тайлер не явился мне во сне.
Или это я снюсь Тайлеру.
Я обнюхиваю руки. Бензин. Вокруг никого, я встаю и выхожу на стоянку.
Парень, который работает с машинами в бойцовском клубе, припарковал чей-то чёрный «Корниш», и всё, что я могу делать, так это смотреть на него, чернота и злато, огромная пачка из-под сигарет, готовая доставить меня туда, куда мне надо. Этот парень, механик, который выходит из машины, говорит, чтобы я не волновался, он поменялся номерами с другой машиной на долгосрочной стоянке в аэропорту.
Наш механик из бойцовского клуба говорит, что может завести всё, что угодно. Два провода выходят из рулевой колонки. Прикоснись одним проводом к другому, ты замыкаешь цепь соленоида стартёра, у тебя есть машина для увеселительных прогулок.
А иногда тебе нужно подобрать код, поставленный продавцом.
Три обезьяны-космонавта сидят на заднем сиденье, надев свои чёрные рубашки и чёрные брюки. Не вижу зла. Не слышу зла. И зла не говорю.
Я спросил, так где же Тайлер?
Механик из бойцовского клуба держит открытой дверцу «Кадиллака», словно заправский шофёр. Механик высок, и кости на его плечах напоминают перекрестье телефонного столба.
Я спрашиваю, мы едем к Тайлеру?
Меж передними сиденьями меня ждёт праздничный пирог, только свечки зажечь. Я сажусь в машину. Мы едем.
После недели в бойцовском клубе у тебя не возникает проблем с тем, чтобы держаться в пределах ограничения скорости. Возможно, из тебя уже сочится чёрное дерьмо, ты уже два дня ходишь с внутренними кровоизлияниями, но чувствуешь ты себя здорово. Другие автомобили окружают тебя. Автомобильная свита. Ты видишь, как другие водители показывают тебе средние пальцы. Незнакомцы ненавидят тебя. Но в этом нет ничего личного. После бойцовского клуба ты настолько расслаблен, что тебя просто не растеребить. Ты даже радио не включаешь. Возможно, в ребре у тебя — трещина, которая расходится каждые раз, когда ты делаешь вдох. Машины позади тебя мигают своими огнями. Садится оранжевое с золотом солнце.
Механик ещё тут сидит, ведёт машину. А между нами пирог на мой день рождения.
Страшная штука — видеть парней вроде нашего механика в бойцовском клубе. Костлявые вообще никогда не отрубаются. Они дерутся до тех пор, пока не превращаются в отбивную. Белые похожи на скелетов, которых макнули в жёлтый воск и нарисовали им татуировки, чёрные похожи на сушёное мясо, они обычно ходят парами и выглядят точь-в-точь так, как ребята из общества Анонимных Наркоманов. Они никогда не говорят:
— Стоп.
Похоже, что они — энергия в чистом виде, колбасит их так, что по краям видно нечто вроде тумана, и понятно, что у них просто от чего-то отходняк. И если бы у них был выбор — как умереть, они бы выбрали умереть в бою.
И они дерутся друг с другом.
Никто их не вызовет на бой, и они никого на бой не вызовут, кроме другого дёрганного скелетика, кожа да кости, и поэтому никто не захочет с ними драться.
Ребята, которые наблюдают за боем доходяг вроде нашего механика, молчат.
Всё, что ты слышишь, это дыхание бойцов сквозь зубы, шлепки рук, свист и удар, когда кулаки молотят и молотят по вогнутым рёбрам, побелевшим от напряжения. Ты видишь сухожилия, и мускулы, и вены под кожей этих ребят, когда они прыгают. Их кожа будто светится, они потеют под одинокой лампочкой.
Проходит десять, пятнадцать минут. Их запах, их пот и запах, он напоминает жареных цыплят.
Двадцать минут. Наконец, один парень падает.
После боя двое ребят с отходняком зависнут где-нибудь вместе на весь остаток ночи, улыбаясь такой жестокой битве.
Со времён бойцовского клуба этот механик шатался вокруг дома на Пейпер-стрит. Хотел, чтобы я послушал, какую песню он написал. Хотел, чтобы я посмотрел на его голубятню. Показал мне фотку какой-то девицы и спросил, достаточно ли она красива, чтобы жениться на ней.
Сидя на переднем кресле «Корниш», парень говорит:
— Видал, какой я тебе пирог сварганил? Это ж я сделал.
Это не мой день рождения.
— Немного масла протекло через кольца, — говорит механик, — но я заменил масляный и воздушный фильтр. Я проверил клапана и распределитель. Кажись, будет дождь, так что я и дворники заменил.
Что Тайлер планирует, спрашиваю.
Механик открывает пепельницу и возвращает прикуриватель на место. Он говорит:
— Это тест? Ты проверяешь нас?
Где Тайлер?
— Первое правило бойцовского клуба — не говорить о бойцовском клубе, — говорит механик. — А последнее правило проекта «Разгром» — не задавать вопросов.
Так что он может мне сказать?
Он говорит:
— Ты должен понять, что твой отец был твоей моделью Бога.
За нами — моя работа и мой офис, и они становятся всё меньше, меньше, меньше.
Я обнюхиваю пахнущие бензином руки.
Механик говорит:
— Если ты мужчина, христианин и живёшь в Америке, то твой отец — это твоя модель для Бога. И если ты никогда не знал своего отца, или он ушёл, или умер или его никогда не бывало дома, то во что же тебе остаётся верить?
Это всё догмы Тайлера Дердена. Накарябанные на кусочках бумаги пока я спал и отданные мне на набор и фотокопию на работе. Я всё это читал. Даже мой босс, возможно, всё это читал.
— И всё это кончается тем, — говорит механик, — что ты тратишь всю свою жизнь на поиски отца и Бога.
— Тебе надо прийти к убеждению, — говорит он, — что, возможно, Богу ты не нравишься. Возможно, Бог нас ненавидит. Это не самое плохое, что могло случиться.
Как увидел Тайлер, привлечение внимания Господня за грехи лучше, чем никакого внимания. Может потому, что гнев божий лучше, чем его безразличие.
Если ты можешь быть худшим врагом божьим или ничем, что ты выберешь?
Мы все нежеланные божьи дети, и, в соответствии с учением Тайлера Дердена, у нас нет ни особого места в истории, ни права на особое внимание.
Если мы не привлечём к себе внимание Господа, у нас не будет надежды на проклятие или искупление.
Что хуже — ад или ничто?
Только если нас поймали и наказали — мы спасены.
— Сожги Лувр, — говорит механик, — и подотри задницу Моной Лизой. Хотя бы тогда Бог узнает наши имена.
Чем ниже ты падаешь, тем выше взлетаешь. Чем дальше убегаешь, тем больше Богу надо, чтобы ты вернулся.
— Если бы блудный сын никогда не вернулся домой, — говорит механик, — то тучный телец был бы жив.
Недостаточно быть исчисленным вместе с песчинками на берегу и звёздами на небе.
Механик направляет чёрный «Корниш» на старую объездную автостраду без разделительного барьера, и за нами выстраивает колонна грузовиков, снижающих скорость до разрешённой. «Корниш» наполняется светом фар позади нас, и вот мы, ведущие разговор, отражённый изнутри ветровым стеклом. Идущие с разрешённой скоростью. Так быстро, как только позволяет закон.
Закон есть закон, мог бы сказать Тайлер. Вождение с превышением скорости — то же самое, что поджог, то же самое, что бомбу подложить, а это, в свою очередь — то же самое, что человека прикнокать.
Преступник — это преступник это преступник.
— На прошлой неделе мы заполнили ещё четыре бойцовских клуба, — сказал механик. — Возможно, Большой Боб возглавит ещё одно отделение, ежели мы найдём подходящий бар.
Так что на следующей неделе он пробежится по правилам с Большим Бобом и даст ему свой бойцовский клуб.
С сегодняшнего дня, когда руководитель начинает встречу в бойцовском клубе, когда все стоят вокруг светлячка в центре подвала, руководитель должен обходить их по внешнему кругу, в темноте.
Я спрашиваю, кто устанавливает новые правила? Это Тайлер?
Механик улыбается и говорит:
— Ты знаешь, кто устанавливает правила.
Новое правило — никто не должен быть центром бойцовского клуба, говорит он. Никто не будет центром бойцовского клуба за исключением двух бойцов. Голос руководителя будет раздаваться за спинами собравшихся, из темноты. Люди в толпе будут смотреть на других людей через пустое пространство ринга.
Так теперь будет во всех бойцовских клубах.
Найти бар или гараж, чтобы основать новый клуб, несложно; первый бар, ну, в котором всё начиналось и до сих пор проводятся встречи, так вот, они там за одну субботнюю ночь собрали месячную арендную плату.
По словам механика ещё одно новое правило бойцовских клубов — бойцовские клубы отныне и навсегда становятся бесплатными. Тебе ничего не стоит присоединиться к бойцовскому клубу. Механик кричит в окошко водителя встречным машинам, ночному ветру, дующему в бок автомобиля:
— Нам нужны вы, а не ваши деньги.
Механик выкрикивает в окошко:
— Пока вы в бойцовском клубе, не имеет значения, сколько денег у вас в банке. Вы — это не ваша работа. Вы — это не ваша семья, и вы — это не те, за кого вы себя выдаёте.
Механик кричит навстречу ветру:
— Ты — это не твоё имя.
Обезьяна-космонавт на заднем сиденье подхватывает:
— Ты — это не твои проблемы.
Механик выкрикивает:
— Ты — это не твои проблемы.
Обезьяна-космонавт орёт:
— Ты — это не твой возраст.
Механик кричит:
— Ты — это не твой возраст.
Механик сворачивает на встречную полосу, забитую автомобилями, бьющими в глаза светом фар, холодным, словно штыковой удар. Одна машина за другой идут на нас, вопя, сигналя, и механик сворачивает ровно настолько, чтобы их пропустить.
Фары идут на нас, нарастают, становятся больше, они постоянно сигналят, и механик наклоняется вперёд к отражению и шуму и кричит:
— Ты — это не твои надежды.
Никто не подхватывает его крик.
В этот раз машине впереди приходится свернуть, чтобы спасти нас.
Приближается другая, фары мигают, есть-нет-есть-нет, завывает сигнал, и механик орёт:
— Тебя не спасут.
Механик не сворачивает, сворачивает та машина.
Следующая, и механик орёт:
— Мы все когда-нибудь умрём.
В этот момент встречная машина сворачивает, но механик преграждает ей путь. Машина виляет, и механик точно повторяет её маневры.
В этот момент ты таешь и переполняешься чувствами. В этот момент для тебя ничто не имеет значения. Взгляни на звёзды, и ты ушёл. Ни твой багаж. Ни твоё плохое дыхание. Ничто не имеет значения. Окна затемнены, и вокруг орут сигналы машин. На твоём лице мигают фары, и тебе никогда больше не придётся ходить на работу.
Тебе никогда не нужна будет новая причёска.
— Быстрее, — говорит механик.
Машина снова виляет, и механик опять встаёт у неё на пути.
— Чего бы, — говорит он, — вам хотелось сделать перед смертью?
С мчащейся навстречу машиной, верещащей, сигналящей нам, механик проявляет недюжинное самообладание и отводит взгляд, чтобы посмотреть на меня, меня на переднем сиденье, и говорит:
— Десять секунд до столкновения.
— Девять.
— Восемь.
— Семь.
— Шесть.
Моя работа, говорю. Я хотел бы бросить свою работу.
Крик продолжается, пока машина не сворачивает, и механик не поворачивает, чтобы столкнуться с ней.
Впереди ещё больше огней, и механик поворачивается к трём обезьянам-космонавтам на заднем сиденье.
— Эй, обезьяны-космонавты, — говорит он, — вы видели, как играют в эту игру. Включайтесь, или мы все умрём.
Машина обходит нас справа, у неё наклейка на бампере: «Я Лучше Вожу, Если Выпью». Газеты писали, что тысячи этих наклеек однажды утром появились на бамперах автомобилей. А на других наклейках было написано: «Сделай из меня отбивную», «Пьяные Водилы Против Материнства», «Животные Подлежат Переработке».
Читая газеты, я знал, что это протолкнул Комитет по Дезинформации. Или Озорной Комитет.
Сидя рядом со мной, наш чистый и шмыгающий носом механик из бойцовского клуба говорит мне, что да, «пьяные» наклейки на бамперы — часть проекта «Разгром».
Три обезьяны-космонавта притихли на заднем сиденье.
Озорной Комитет распечатал памятки пассажирам авиалиний, которые показывают, как пассажиры дерутся за кислородные маски, пока их охваченный пламенем реактивный самолёт падает со скоростью тысяч миль в час.
Озорники и Дезы соревновались друг с другом в разработке компьютерного вируса, который заставит банкоматы вырыгнуть десятидолларовые и двадцатидолларовые банкноты из чрева.
Прикуриватель разогрелся до невозможности, и механик говорит, чтобы я зажёг свечи на праздничном торте.
Я зажигаю свечи, и над тортом возникает маленький огненный нимб.
— Что бы вы сделали перед тем, как умрёте? — говорит механик и направляет нас на грузовик. Грузовик сигналит длинными очередями, а потом его фары становятся всё ярче и ярче, настолько яркими, что высвечивают улыбку на лице механика.
— Загадывайте желание, быстро, — говорит он, обращаясь к зеркальцу в салоне, которое показывает трёх обезьян-космонавтов, сидящих на заднем сиденье. — У нас пять секунд до забвения.
— Раз, — говорит он.
— Два.
Грузовик, рыча и сверкая, заслоняет собою всё впереди нас.
— Три.
— Прокатился бы на лошади, — донеслось с заднего сиденья.
— Построил бы дом, — звучит другой голос.
— Сделал бы татуировку.
Механик говорит:
— Доверьтесь мне, и вы умрёте навсегда.
Слишком поздно, грузовик сворачивает в сторону, и механик сворачивает в сторону, но сзади за нашим «Корниш» идёт передний бампер первого грузовика в колонне.
Но этого я в тот момент не знаю, а знаю я, что вижу огни, огни грузовика мигают и исчезают в темноте, и меня скидывает к дверце, а потом кидает к торту и к механику за баранкой.
Механик вцепляется в рулевое колесо, пытаясь с ним совладать и держаться ровно, а свечи будто гаснут. В одну великолепную секунду в тёплом салоне чёрной кожи нет света и наши крики сливаются воедино, на одной и той же глубокой ноте, на одинаково низком стоне сигнала грузовика, и у нас нет контроля над машиной, нет выбора, нет направления и нет спасения, и мы мертвы.
Моё желание сейчас — умереть. Я в мире ничто по сравнению с Тайлером.
Я беспомощный.
Я тупой, и всё, что я делаю, так это хочу это и то, и вот это, пожалуй.
Моя маленькая жизнь. Моя маленькая дерьмовая работа. Моя шведская мебель. Я никогда, нет, никогда не говорил об этом, но до того, как я встретил Тайлера, я хотел купить пса и назвать его «Антураж».
Вот какой хреновой может быть жизнь.
Убей меня.
Я хватаюсь за баранку и возвращаю нас на встречную полосу.
Сейчас.
К эвакуации души приготовиться.
Сейчас.
Механик вырывает колесо, чтобы съехать на обочину, а я вырываю, чтобы, чёрт побери, умереть.
Сейчас. Восхитительное чудо смерти, когда в один момент ты ходишь и говоришь, а потом неожиданно становишься неодушевлённым предметом. Объектом.
Я ничто и даже меньше, чем ничто.
Холодный.
Невидимый.
Я чувствую запах кожи. Мой ремень безопасности перекрутился вокруг меня, будто рукав смирительной рубашки, и когда я пытаюсь сесть, я ударяюсь головой об рулевое колесо. И это больнее, чем может показаться. Моя голова покоится на колене механика, и я гляжу вверх и, присмотревшись, вижу вверху улыбающееся лицо механика, ведущего автомобиль, и вижу звёзды в окошке водителя.
Мои руки и лицо в чём-то липком.
Кровь?
Масляный крем.
Механик смотрит вниз.
— С днём рождения.
Я чувствую дым и вспоминаю о торте.
— Ты чуть руль не сломал своей головой, — говорит он.
И ничего другого, только ночной воздух и запах дыма, и звёзды, и механик, улыбающийся и ведущий машину, моя голова на его колене, и я не думаю, что мне обязательно нужно сесть.
А где торт?
Механик отвечает:
— На полу.
Только ночной воздух и всё более крепкий дым.
Исполнится ли моё желание?
Надо мной улыбается профиль на фоне звёзд:
— Эти свечи, — говорит он, — они никогда не потухнут.
В свете звёзд мои глаза привыкают к темноте, и я вижу, что дым поднимается от маленьких огоньков вокруг нас на коврике в салоне.

Глава 16

МЕХАНИК ИЗ бойцовского клуба давит на газ, тихо бесится за баранкой, и у нас ещё что-то остаётся. Что-то невыполненное.
Единственная вещь, которой я должен научиться перед концом цивилизации — это как смотреть на звёзды и рассказывать, куда я иду. Стоит тишина, будто «Кадиллак» движется в глубоком космосе. Мы, должно быть, съехали с шоссе. Трое парней на заднем сиденьи то ли вырубились, то ли спят.
— Ты был близок к жизни, — говорит механик.
Он отнимает руку от рулевого колеса и касается длинного шрама, возникшего после того, как я головой врезался в рулевое колесо. Мой лоб так опух, что я жмурюсь от боли, а он пробегает холодными пальцами по всему шраму. «Корниш» подскакивает на кочке, и боль словно старается вырваться из-под черепа, будто тень, злая тень. Наш покорёженный багажник подпрыгивает, а бампер скрипит в тишине, пока мы едем по ночной дороге.
Механик говорит, что буфер висит на волоске: при столкновении он зацепился за бампер грузовика.
Я спрашиваю, сегодняшний вечер является домашним заданием для проекта «Разгром»?
— Частично, — говорит он. — Мне надо совершить четыре человеческих жертвоприношения и загрузиться жиром.
Жиром?
— Для мыла.
Что планирует Тайлер?
Механик начинает говорить, и это чистый Тайлер Дерден.
— Я вижу сильнейших и умнейших мужей, которые жили когда-либо, — говорит он, его профиль виден на фоне звёзд в окне водителя, — эти люди работают на бензоколонках и обслуживают столики.
Его лоб, брови, нос, ресницы, глаза, мягкий подвижный контур рта — всё это выглядит чёрным на фоне звёзд.
— Если бы мы могли собрать этих людей в тренировочных лагерях и взрастить их.
— Всё, что делает пистолет, — это направляет взрыв.
— У нас образовался класс молодых сильных мужчин и женщин, и они хотят отдать свои жизни за что угодно. Реклама заставляет этих людей гоняться за машинами и шмотьём, которое на самом деле им не нужно. Поколения их работают на работах, которые они ненавидят, просто потому, что тогда они смогут купить то, что им не нужно.
— У нашего поколения не было великой войны или великой депрессии, но у нас есть война духовная. Мы совершаем великую революцию против культуры. Великая депрессия — это наше существование. Мы пали духом.
— Мы должны поработить этих мужчин и женщин, чтобы показать им свободу, напугать их, чтобы показать им отвагу.
— Наполеон хвастался, что он может заставить людей пожертвовать своими жизнями за кусочек ленты.
— Представь, мы вызываем удар, и все отказываются работать, пока мы не перераспределим богатства всего мира.
— Представь, что ты охотишься на лося во влажных лесах на склонах каньона у руин Рокфеллер-центра.
— Когда ты сказал о своей работе, — говорит механик, — ты это всерьёз говорил?
Да, всерьёз.
— Вот почему мы сегодня вечером на дороге, — говорит он.
Мы — поисковый отряд. Мы ищем жир.
Мы едем на больничную свалку.
Мы едем в хранилище отходов при станции сжигания, и среди перевязок и забракованных бинтов, и опухолей десятилетней давности, и внутривенных катетеров, и ненужных игл, всякой пугающей мелочи, на самом деле пугающей, среди анализов крови и ампутированных кусков мясца мы найдём больше денег, чем можно заработать за один день, даже если ты водитель дерьмовоза.
Мы найдём денег достаточно, чтобы загрузить этот «Корниш» так, что пузом он будет по земле чиркать.
— Жир, — говорит механик, — жир, который отсосали с богатейших ляжек Америки. Богатейших, жирнейших ляжек мира.
Наша цель — большие красные упаковки с жиром, которые мы свезём на Пейпер-стрит и выварим, и смешаем с щёлоком и розмарином, и продадим лучшим людям, которые заплатили за то, чтобы его отсосали. По двадцать баксов за брусок, это не каждый толстосум может себе позволить.
— Лучший, самый густой жир в мире, жир нашей страны, — говорит он. — Это превращает вечер в одну из проделок Робин Гуда.
Капля воска брызгает на коврик.
— Пока мы здесь, — говорит он, — мы должны посмотреть ещё и вирус гепатита.

Глава 17

И ТЕПЕРЬ ВОТ ПОЯвились слёзы, и одна толстая влажная полоска скатывается по стволу пистолета, по скобе, к спусковому крючку, чтобы растечься по моему указательному пальцу. Рэймонд Хессел закрыл глаза, и я посильней нажал пистолетом на его висок, чтобы он постоянно чувствовал давление, и что я — рядом, и что это его жизнь, и он может в любой момент оказаться мёртв.
Это недешёвая пушка, и я задумываюсь, может ли соль испоганить её.
Всё пошло так легко, думаю я. Я сделал всё, что сказал мне механик. Вот зачем нам надо было купить пистолет. Это домашнее задание.
Каждый из нас должен был принести Тайлеру двенадцать водительских удостоверений. Это доказывало, что мы сделали двенадцать человеческих жертвоприношений.
Вечером я припарковался и ждал за углом Рэймонда Хессела, заканчивающего свою смену в круглосуточном универсаме «Корнер», и в районе полуночи он вышел и стал ждать ночной автобус, а я подошёл к нему и сказал: «Привет».
Рэймонд Хессел, Рэймонд ничего не сказал. Возможно, он вообразил, что я пришёл за его деньгами, за его минимальной зарплатой, за четырнадцатью долларами в бумажнике. О Рэймонд Хессел, все твои двадцать три года, начиная с момента, когда ты впервые заплакал… слёзы стекают по стволу пистолета, прижатому к твоей черепушке, это не из-за денег. Не всё случается из-за денег.
Ты даже не сказал «привет».
Ты — это не твой унылый маленький бумажник.
Я сказал, хорошая ночь, холодно, но свежо.
А ты даже не сказал «привет».
Я сказал, не беги, а то мне придётся выстрелить тебе в спину. Я вытащил пушку, а рука у меня в медицинской перчатке, так что если даже пушку будут изучать как бесценный экспонат, на ней не будет ничего, кроме высохших слёз Рэймонда Хессела, двадцатитрёхлетнего белого без особых примет.
И тогда я привлёк твоё внимание. Твои глаза были такими большими, что даже в свете уличных фонарей я увидел, что они зелёные, как антифриз.
Ты отходил назад и назад — с каждым разом, когда пистолет касался твоего лица, всё дальше, как если бы ствол был ужасно горячим или жутко холодным. Пока я не сказал — ни шагу назад, и тогда ты позволил пистолету дотронуться до своего лица, но даже тогда ты вертел головой перед стволом.
Ты отдал мне бумажник, как я и просил.
Твоё имя было Рэймонд К. Хессел — так написано в твоих правах. Ты живешь на 1320, ЮВ Беннинг, квартира А. Должно быть, это цокольный этаж. Они дают квартирам на цокольном этаже буквенные, а не численные обозначения.
Рэймонд К. К. К. К. К. К. Хессел, я с тобой говорю.
Твоя голова отодвигается от пушки, и ты говоришь — да. Да, говоришь, да, ты живёшь на цокольном этаже.
— У тебя ещё фотографии в бумажнике. Тут твоя мать.
Это тяжело для тебя, ты должен открыть свои глаза и посмотреть на фотографию улыбающихся мамы и папы, и увидеть в то же время пистолет, но ты это сделал, и тогда твои глаза закрылись, и ты зарыдал.
Ты идёшь к прекрасному, захватывающему чуду смерти. Сейчас ты личность, а в следующую минуту — неодушевлённый предмет, и мама с папой позвонят старому доктору или кому там ещё и возьмут отпечатки зубов на анализ, потому что от твоего лица останется не так уж много, и мама с папой, ожидавшие от тебя много большего, нет! жизнь нелегка, и всё идёт к тому, что я описываю.
Четырнадцать долларов.
Это, говорю, это твоя мама?
Да. Ты плачешь, хлюпаешь носом и опять плачешь. Ты дрожишь. Да.
У тебя есть читательский билет. У тебя есть карточка из видеопроката. Карточка социального страхования. Четырнадцать долларов наличными. Я хотел взять проездной, но механик сказал брать только водительские удостоверения. Просроченный студбилет.
Ты что-то изучал.
В этот миг ты начинаешь рыдать особенно громко, и поэтому я посильнее вдавливаю ствол в твою щёку, и ты начинаешь отступать, пока я не говорю — не шевелись, или умрёшь прямо здесь. А теперь — что ты изучал?
Где?
В колледже, говорю. У тебя же студбилет.
О, ты не знаешь, шмыгаешь носом, хлюпаешь, и сквозь плач доносится — биологию.
Слушай теперь внимательно, ты умрёшь, Рэймонд К. К. К. Хессел, и умрёшь сегодня вечером. Ты можешь умереть сразу или умирать в течение часа, решаешь ты. Так что соври что-нибудь. Скажи первое, что взбредёт тебе в голову. Придумай что-нибудь. Меня не теребит. У меня пистолет.
И, наконец, ты прислушиваешься и начинаешь вылезать из разбушевавшейся в голове трагедии.
Заполняй форму. Кем хочет быть Рэймонд Хессел, когда вырастет?
Домой, говоришь ты, я хочу домой, пожалуйста.
Чёрта с два, говорю. После всего этого — как бы ты распорядился собственной жизнью? Ты же можешь стать кем захочешь.
Придумай.
Ты не знаешь.
Тогда ты умрёшь, говорю. Ну-ка, поверни голову.
Смерть наступит через десять, девять, восемь се…
Ветеринаром, сказал ты. Ты хочешь быть ветеринаром.
Животные, значит? Для этого тебе надо учиться.
Слишком долго учиться, сказал ты.
Ты можешь оказаться в школе и учиться там до умопомрачения, Рэймонд Хессел, или ты можешь стать мертвецом. Я сунул твой бумажник в задний карман твоих джинсов. Так ты в самом деле решил животных лечить. Я отнял мокрый от слёз ствол от одной щеки и приставил его к другой. Вот кем ты всегда хотел быть, доктор Рэймонд К. К. К. К. Хессел, ветеринаром?
Да.
Беспезды?
Нет. Нет, в смысле, да, беспезды. Да.
Хорошо, говорю, я утыкаю рыло пистолета в подбородок, а потом в нос, и везде остаются блестящие влажные круги.
Так, говорю, возвращайся в школу. Если ты проснёшься завтра утром, то ты найдёшь способ вернуться обратно в школу.
Я оставил мокрые следы на каждой щеке, подбородке и теперь уткнул пистолет в твой лоб. А ведь ты мог быть уже мёртв, говорю.
У меня твоё водительское удостоверение.
Я знаю, кто ты. Я знаю, где ты живёшь. У меня твои права, и я проверю тебя, мистер Рэймонд К. К. Хессел. Через три месяца, затем через шесть месяцев и — через год, и если ты не вернёшься обратно в школу, чтобы стать ветеринаром, ты будешь мёртв.
Ты ничего не говоришь.
Убирайся отсюда, обустраивай свою мелкую жизнь, но помни, что я наблюдаю за тобой, Рэймонд Хессел, и я предпочту убить тебя, чем видеть работающим на этой дерьмовой работе, которая даёт тебе денег только на сыр и просмотр телевизора.
А сейчас я уйду, так что не поворачивайся.
Это одна из вещей, которых ждёт от меня Тайлер.
Слова Тайлера выходят из моих уст.
Я — рот Тайлера.
Я — руки Тайлера.
Все в проекте «Разгром» — часть Тайлера Дердена, и наоборот.
Рэймонд К. К. Хессел, твой обед будет вкуснее всего, что ты ел до этого, а завтрашний день будет прекраснейшим днём в твоей жизни.

Пожаловаться
Комментариев (1)
Yuri_V_    14.06.2007, 12:01
Оценка:  0
Yuri_V_
Уважайте других, используйте КАТ
помощь находится по адресу:
http://info.bigmir.net/l ist/2/48
Реклама