Закрыть
Все сервисы
Главная
Лента заметок
Теги
Группы
Рейтинги

Как себя чувствуют больные в психиатрической больнице??? ..............

4 июля´07 18:46 Просмотров: 738 Комментариев: 3
Валерий Панюшкин - "Безумие"

Дебют
Микулинская больница, рассчитанная на 450 коек, располагается на территории бывшего какого-то графского поместья. Отделение, в котором лежал Федор Леонидович, перестроено из барской конюшни. Двери выходят в огороженные высоким забором прогулочные дворики.
Когда Федор Леонидович впервые попал сюда, тоже был конец сентября, тоже цветы и снег. Молодой доктор вывел в прогулочный дворик больных на зарядку, и у Федора Леонидовича сразу промокли шлепанцы. Доктор шутил с больными, веселил их. Руки в стороны, ноги на ширине плеч, наклоны, приседания. Больные бестолково толпились в углу, неуклюже повторяли движения доктора, но через несколько минут разбрелись, как сомнамбулы, по каменному корридору переругиваясь со звучавшими в их головах голосами. Кроме доктора, зарядку продолжал делать один только Федор Леонидович. Ему было страшно, он не мог привыкнуть к болезненной раздвоенности своего сознания и поэтому старался не отходить от доктора ни на шаг.
До болезни Федор Леонидович работал в научно-исследовательском институте, занимался какой-то математикой или физикой. Написал кандидатскую диссертацию, прошел предзащиту... Ему было сорок два года. Однажды вечером он вернулся домой, поужинал покупными пельменями, выпил бутылку пива и включил радио. Сначала он не обращал никакого внимания на бормотание диктора в эфире, но постепенно стал прислушиваться и понял, что речь на волне “Маяка” идет о нем. Сначала дикторша рассказывала про то, как Федор Леонидович хотел защититься и стать старшим научным сотрудником, потом перешла к разъяснению сложной личной жизни ученого. Дикторша знала даже, что Федор Леонидович развелся с супругой и хочет жениться на лаборантке, хотя сама лаборантка не знала еще об этом.
Федора Леонидовича бросило в пот. Он переключил канал, но и по первой программе тот же голос продолжал рассказывать о его сокровенных мечтах. “И не вздумай выключить, — прошипела дикторша, когда Федор Леонидович потянулся к радиорозетке. — На тебя объявлен всесоюзный розыск”.
Наскоро одевшись, Федор Леонидович выбежал на улицу, но радио преследовало его и рассказывало на всю страну о каждом его шаге.
“Стоп! — сказал себе Федор Леонидович. — Я, наверное, заболел. Сошел с ума. Мне нужно к врачу”.
Радио засмеялось: “Ты же не знаешь, к попасть к психиатру...” И это была правда. Днем можно пойти в диспансер, а ночью куда? Федор Леонидович решил идти в милицию.
- Помогите мне, я слышу голоса...
- Пьяный? — резюмировал дежурный милиционер в отделении.
Радио хохотало. Федор Леонидович не нашел ничего лучшего, как дать милиционеру пощечину, за что был немедленно избит, помещен в камеру предварительного заключения и оттуда на следующий день — в психиатрическую больницу.
- Вы должны привыкнуть к своей болезни, — сказал доктор.
- Меня скоро выпишут?
- Ну, не знаю... Через несколько дней мы купируем острый психоз. Через месяц, может быть, добьемся ремиссии. Снизим дозу лекарств и отпустим на месяц домой. А там посмотрим.
Доктор ошибался или врал. Ремиссии добиться не удалось. Голоса не исчезли, Федор Леонидович просто немного привык к ним, тем более что сильные лекарства подавлял тревогу и позволяли как-то контролировать бред. Федор Леонидович пил эти лекарства двадцать лет, каждый день, вплоть до сегодняшнего утра.

Сильная личность
- Доктор, — я сидел в кабинете главного врача и играл с пуделем по кличке Петрович, — а может быть, те миры, которые видят больные, и те голоса, которые они слышат, существуют на самом деле?
- Конечно, — ответил доктор. — Больные бредят тем, что видят по телевизору.
- То есть это мы придумываем их бред?
- В каком-то смысле.
- А можно сопротивляться бреду?
- Да. Слышали про психиатра Кандинского? Он же описывал собственную болезнь. Просто сильная личность...
- Что такое сильная личность? Интеллект? Образованность?
- Нет. Интеллект и образованность только усложняют бред. А сильная личность…
И тут доктор показал мне дневники Федора Леонидовича.
К концу первого года своего пребывания в больнице, когда первый ужас перед голосами прошел, у Федора Леонидовича появились провалы в памяти. Ему сложно было вспомнить, например, какое сегодня число, год, месяц. Иногда он забывал собственное имя, страну, город и самые простые математические формулы.
Доктор объяснил Федору Леонидовичу, что шизофрения — это процесс. Сознание человека раздваивается, причем больная половина души понемногу начинает подминать под себя здоровую.
- Можно с этим как-то бороться? — спросил Федор Леонидович.
- Мы даем вам лекарства, — ответил доктор. — Что еще?
Дайте мне еще... — Федору Леонидовичу показалось, что он придумал чрезвычайно простой и эффективный план борьбы с болезнью,— дайте мне тетрадь и карандаш.
- Зачем? — поинтересовался доктор.
- Я буду записывать все...число, год, собственное имя...
К истории болезни Федора Леонидовича приложено несколько тетрадей. Первая начинается так: “Двадцатое сентября. 1978 год. Россия. Москва. Меня зовут Имярек. Я заболел. Голосов, которые я слышу, на самом деле не существует. Это болезнь. Если становится страшно, я обращаюсь к доктору, доктор дает мне лекарства...” И так далее. На следующей странице дата меняется, прочая информация повторяется с невероятным педантизмом.
Каждое утро Федор Леонидович, заглядывая во вчерашние записи, начинал складывать мир сначала: вспоминать, кто он, где он и почему он здесь. Память слушалась плохо, и поэтому на самые нехитрые воспоминания уходил целый день. Иногда Федор Леонидович делал ошибки и повторял их потом месяцами, пока не делал новые.
- Ну и какое сегодня число?.. — спросил как-то раз доктор.
- Двадцатое сентября восемьдесят третьего года, — гордо прочел больной по тетрадке, поднял глаза и увидел на лице доктора виноватую улыбку. — Что? Неправильно?
За окном падал снег. Большая елка во дворе была увешана аляповатыми пластмассовыми игрушками.
- Сегодня, — доктор покачал головой, — тринадцатое января. Старый Новый год. И не восемьдесят третьего, а восемьдесят четвертого года.
После этого случая Федор Леонидович перестал вести дневник. Он приложил столько отчаянного труда, ремонтируя свой мир, но мир все равно разрушился. Болезнь растоптала его, превратила в беспомощное, бездомное, жалкое животное. Двадцать лет управляла им, как кукольник управляет марионеткой, а потом вдруг отпустила на свободу.

Солнечная ракета
Когда Федор Леонидович поступил в отделение, кроме шизофреников там лежали эпилептики, алкоголики и два сифилитика с провалившимися лицами, кривыми, как ятаганы, ногами и невероятной красоты синими глазами. Нелеченый сифилис на последней стадии дает тяжелейшие психозы.
Сифилитики скоро умерли и новых не поступало. Шизофреники держались замкнуто и почти не общались друг с другом. Зато эпилептики играли каждый вечер в домино, предсказывали погоду и однажды устроили бунт. Вечером, когда медсестра делала обход, ее схватили, связали, отобрали ключи и, пока примкнувшие к бунту алкоголики избивали санитаров, открыли все замки и убежали в лес.
Федор Леонидович посмотрел в черный проем двери, и голос позвал его: “Иди...” И Федор Леонидович пошел. Он шел всю ночь. Звезды говорили с ним, а деревья все норовили превратиться в страшных деревянных людей. Тогда Федор Леонидович подумал, что мир состоит из веселого и грустного вещества, и что веселое вещество испарилось и в мире осталось только грустное. Федор Леонидович сел под деревом и решил умереть. У него только не хватало сил понять, что именно для этого нужно сделать.
- Ты замерзнешь так и умрешь...—сказал голос над головой. — Пойдем.
Это говорила не звезда и не дерево, а микулинский участковый, которого вызвали искать убежавших из отделения больных.
- Я не пойду никуда, — прошептал Федор Леонидович.
- Брось, — милиционер улыбнулся обнадеживающе и доверительно, — полежишь, подлечишься, потом придешь служить к нам в милицию. Мы тебе квартиру дадим.
Милиционер пошутил, конечно, насчет квартиры, но Федор Леонидович писал ему потом письма каждый месяц, продолжая по-детски надеяться, что его возьмут служить в милицию и дадут квартиру.
Кроме писем, бессвязных, неразборчивых, с наползающими друг на друга строчками, Федор Леонидович писал еще проект солнечной ракеты. После неудачи с дневником и жуткой ночи в лесу сознание его совсем помутилось. К истории болезни Федора Леонидовича приложены многочисленные чертежи, похожие на рисунки пятилетнего ребенка, расчеты с интегралами, выведенными из бессмысленных иксов и игреков.
Федор Леонидович был уверен, что каждый отдельно взятый человек обладает лишь небольшой частью знаний о мире, нужно сложить эти знания, построить солнечную ракету и полететь к светлому будущему живых, мертвых и детей.
Федор Леонидович смотрел на больных и думал, что каждый из них умеет что-то, чего не умеет он:
- Руки вверх! — говорил, например, двадцатилетний олигофрен Дима, направляя на Федора Леонидовича дуло игрушечного автомата.
Этот Дима всегда ходил с автоматом. У него было разрешение на ношение оружия с подписью главного врача и больничной печатью, Еще у Димы была любовь со слабоумной девочкой из женского отделения. Они гуляли иногда, держась за руки. То есть Дима держал девочку за руку, а девочка держала на руках кошку. Тщательнее всего Дима скрывал от своих товарищей, что влюблен в девочку. Дима знал, что жениться ему нельзя, потому что провалы в памяти. Он хотел работать каменщиком. Иногда кричал и бросался с кулаками на санитаров.
Федор Леонидович понимал, что в светлом будущем живых, мертвых и детей Дима должен заведовать любовью. Но договориться с Димой не было никакой возможности, и поэтому Федор Леонидович просто отворачивался, накрывался с головой одеялом и продолжал думать обрывки мыслей про солнечную ракету.
Потом началась перестройка. В больнице пропала всякая еда, кроме картошки. Федор Леонидович мало страдал от этого, поскольку был совершенно равнодушен к пище, никогда не испытывал чувства голода и, если бы его не кормили, просто умер бы, как умирают от истощения, во сне. Однако же отсутствие нормального питания навело Федора Леонидовича на мысль о начале Третьей мировой войны, и он стал чуть ли не каждый день писать письма Горбачеву.
Как-то раз в микулинскую больницу приехала минздравовская комиссия из Москвы. Комиссия должна была разобраться, связана ли начавшаяся тогда в больнице эпидемия туберкулеза только с плохим питанием или есть другие причины. Но Федор Леонидович был уверен, что это приехали к нему от Горбачева по поводу ракеты.
Завидев из окна подъезжавшую машину Федор Леонидович стал поправлять мятый ворот больничной пижамы, приглаживать беззубой расческой волосы. Потом вдруг забыл, зачем он все это делает, сел на кровать и заплакал от беспомощности. Комиссия пошла сначала к главному врачу, потом в женские отделения, потом на пищеблок. Федор Леонидович лежал и ждал. Засыпал, просыпался и засыпал снова. Реальность путалась в его голове со снами, сны — с бредом. Время от времени к Федору Леонидовичу подходил бритый наголо больной и начинал водить руками над головой изобретателя.
- Уйди вон! — кричал Федор Леонидович.
- Не могу, — невозмутимо отвечал бритый. — Я получил задание лечить тебя гипнозом.
- Я не больной! — злился Федор Леонидович. — Это ты больной! Отойди! Ко мне приехали! Ты сумасшедший! Подумают, что я тоже, и тогда мы все погибнем.
Когда комиссия вошла в отделение, Федор Леонидович спал. Его разбудили и спросили, как он себя чувствует. Федору Леонидовичу стало ужасно стыдно: он вспомнил, что не умывался и не причесывался.
- Раньше надо было приходить! — закричал он. — Теперь все! Поздно! Планета погибла! Светлое будущее живых, мертвых и детей недостижимо! Проорали все! Тихо! Давайте снизим тон, поговорим спокойно, а потом расстреливайте меня! Всех не расстреляете!
- Успокойтесь, успокойтесь, — испуганно забормотал непривычный к душевнобольным проверяющий из Москвы, обернулся и быстро зашагал прочь.
Все надежды рухнули. Федор Леонидович почувствовал, что совершил какую-то непоправимую ошибку, но не мог понять какую. И тут его осенило, он пошарил по карманам, догнал проверяющего:
- Стойте! Стойте! В знак традиционного гостеприимства примите от меня этот пода рок... — и протянул на измазанной йодом ладони две карамельные конфеты “Вишенка”.
- Возьмите, — шепнул проверяющему доктор.
Превозмогая отвращение, проверяющий надо отдать ему должное, конфеты взял, поблагодарил, вышел, и дверь за ним закрылась.
В истории болезни Федора Леонидовича лежит письмо, написанное им в ту памятную ночь президенту СССР Михаилу Горбачеву:
“Президенту Союза Советских Социалистических Республик имени Ленина Гообачеву Михаилу Сергеевичу от Имярек, по профессии инвалид первого разряда заявление:
Дорогой Михаил Сергеевич! Именем планеты Земля, Солнца и звезд, именем всех галактик и живой стратосферы прошу меня понять.
Дорогой президент, ради ваших родителе, детей и внуков убедительно прошу понять меня.
Ради спасения жизни мира, вечного светлого будущего, живых, мертвых и их потомков прошу меня понять”.
Показывая проверяющему это письмо доктор улыбнулся печально и пробормотал про себя:
- Как же тебя понять, Федор Леонидыч, дорогой?.. Как же тебя понять-то?.. — и потом вслух добавил: — Видите, он пытается складывать сознание по кусочкам, а оно не складывается... Пытается придумать ракету, чтобы полететь к светлому будущему, а ракета не придумывается. Только все бред какой-то выходит и галиматья... Жалко.

Кто я?
После этого случая доктор решил изменить Федору Леонидовичу дозировку лекарств, и это помогло. Федор Леонид стал спокойнее, забросил проект ракеты и стал даже выходить на улицу и помогать по хозяйству.
В микулинской больнице есть отделение, где лежат умирающие бабушки. Это самое грустное отделение. Там пахнет смертью, мочой и пролежнями, потому что не менее пятнадцати бабушек ходят под себя. Сестры и санитарки регулярно моют лежачих и меняют белье, но запах все равно остается.
Однажды, когда Федор Леонидович помогал штукатурить в этом отделении стену, огромная старуха лет девяноста остановила его и сказала:
- Отпустите меня домой. К маме. На один день. Я поеду и вернусь.
С этого дня идея дома и возвращения домой стала волновать Федора Леонидовича не на шутку. Преодолевая свойственную шизофреникам замкнутость, он расспрашивал старух о доме. Ему казалось, что эти непонятные, пахнущие мочой и смертью существа в платочках знают способ вернуться домой, только скрывают его от мужчин. Однако, если принести им яблоко или шоколадку...
Женщина по имени Капа рассказала Федору Леонидовичу, что человек состоит из двух половин, причем одна половина живет дома, а другая — в психиатрической больнице. Беда только в том, что больная половина человека никак не может вспомнить адреса здоровой.
Другая женщина, которую все звали Тонечкой, утверждала, будто действиями всех людей на земле управляет Невидимая.
- Вот ты знаешь, у нас вчера Никитишна умерла, — шептала Тонечка. — Так я сама слышала, как ночью Невидимая подошла к ней и сказала: “Умри”.
Тонечка говорила, что Невидимая запрещает спать, но не запрещает есть. Иногда Невидимая пугает, и тогда надо быстро-быстро кружиться на одном месте или, если успеешь, бежать к доктору и пить лекарства.
Федор Леонидович слушал и удивлялся. У него была тогда полоса просветления, и он понимал, что бред — это бред, хотя и продолжал бредить. Однако же по сравнению с бредом мужчин старушечий бред казался ему каким-то опасным колдовством.
Когда ремонт почти уже был закончен, та самая старуха, которая просилась домой к маме, сказала Федору Леонидовичу, что человеком быть очень трудно и скоро она станет теленочком.
- Почему, — спросил Федор Леонидович, — трудно быть человеком?
- Потому что,— отвечала старуха, складывая губы так, что рот ее становился похожим на клюв, — желтое тело не похоронено. Надо похоронить его, и тогда все вернутся домой.
Федор Леонидович на секунду подумал, что под желтым телом старуха имела в виду солнце, сразу же вспомнил о своей солнечной ракете, но тут же запретил себе думать этот осколок мысли.
На самом деле Федор Леонидович знал, что старухи все только путают, что есть простой и очевидный путь домой. Выздороветь и уйти. Элементарно. Надо только ждать и стараться. Пить лекарства. Слушаться врачей. И тогда однажды ты проснешься здоровым.
Так, собственно, и случилось. В тот самый день, когда я приехал писать заметку про микулинскую больницу для психохроников, Федор Леонидович проснулся здоровым. Настолько здоровым, что смог достаточно, по-моему, логично рассказать мне печальную свою историю. И уже на следующий день, 24 сентября 1997 года, через двадцать лет после того, как радио стало рассказывать его мечты, Федор Леонидович отправился домой. И вот как это было.

Печенье
Прежде чем открыть глаза, Федор Леонидович почувствовал запах. Шизофрения пахнет прогорклым медом и водой, которая остается в вазе, когда цветы уже выбросили. Так теперь пахла подушка. И взъерошенные волосы. Но запах стал посторонним, внешним. Федор Леонидович открыл глаза, увидел крашенные масляной краской стены и вспомнил, что лежит в четвертом отделении загородной больницы для психохроников. За окном (Федор Леонидович сел на кровати) был конец сентября, утро и первый снег. Красные листья и последние осенние цветы — в снегу.
Потом, впервые за двадцать лет, Федор Леонидович почувствовал голод. Встал и, опираясь на палку, пошел к сестринскому посту, где за запертой дверью хранились у каждого больного конфеты и печенье. Палка стучала. Федор Леонидович вспоминал те времена, когда месяцами в больнице не было никакой еды, кроме картошки. И те, еще более давние, когда каждую неделю приезжали родные и привозили апельсины в авоське. Сейчас, двадцать лет спустя, Федор Леонидович вспомнил, чем отличается вкус апельсинов от вкуса картошки.
- Можно мне печенья... — старик пригладил взъерошенные волосы, и на ладони у него остался запах шизофрении.
- Проголодался? — медсестра открыл; дверь в кладовую тяжелым металлическим ключом, похожим на те, которыми пользуются проводники в поездах дальнего следования
В психиатрической больнице все двери всегда запираются. Передачи от родственников, сладости и сигареты, которые больные покупают в лавке, медсестра прячет под ключ и выдает каждый день понемногу. Иначе нельзя: больные ничего не могут сохранить. Если у них вдруг оказывается больше печенья, чем можно съесть за один раз, они раздаривают, выбрасывают или просто теряют излишки.
Федор Леонидович вспомнил, как однажды, когда он разбушевался и стал кричать, медсестра, позвав двух санитаров, связала его и ударила тем самым ключом, которым сейчас отпирала кладовую. Нарочно или случайно? Какая разница...
- Ты бери побольше, побольше... ешь... — у медсестры был такой виноватый вид, как будто она действительно ударила тогда Федора Леонидовича ключом.
- Мне много не надо, — старик улыбнулся, пытаясь показать, что не обижается. — Пусть еще на завтра будет... На послезавтра... Мне, кажется, как-то легче стало.
- Конечно, — медсестра отвернулась и заплакала.
Внезапное исцеление Федора Леонидовича от шизофрении называется предсмертной ремиссией. За несколько часов или несколько дней до смерти, когда обмен веществ перестраивается уже ей в угоду, человек, много лет бредивший, вдруг приходит в себя. Это верный признак. Вот поэтому и плакала медсестра, зная, что все печенье, которое Федор Леонидович не съест сегодня, завтра придется раздать другим.
Федор Леонидович тяжело ковылял по коридору, правой рукой опираясь на палку, а в левой сжимая последние в своей жизни четыре печенья.
Он шел, как сквозь заколдованный лес. Больные в коричневых пижамах были похожи на ожившие деревья, которым какой-то жестокий волшебник приказал ходить, но не объяснил зачем. Одутловатые лица. Тяжелые взгляды исподлобья. Один человек, работавший в Волоколамске экскаваторщиком, раскопал главную площадь города, потому что увидел в бреду, как страшные черные люди зарыли там его тещу. Другой человек поджег собственный дом, потому что чеченские террористы сошли с экрана телевизора и устроили в его доме штаб. Третий видел, как приземлились инопланетяне, и пошел работать к ним разведчиком.
За спиной Федора Леонидовича щелкнул замок, и доктор ввел в отделение меня, одетого в белый халат. Неторопливый старик со своей палкой занимал всю ширину коридора, так что нам волей-неволей пришлось идти следом.
Наконец Федор Леонидович доковылял до палаты и тяжело опустился на кровать. Я подошел к нему и поздоровался. Федор Леонидович спросил меня, какое сегодня число, и я сказал:
- Двадцать четвертое сентября девяносто седьмого года.
- Девяносто седьмого? — за двадцать лет у Федора Леонидовича не осталось слез. — Девяносто седьмого... — повторил он. — Как же все-таки бессмысленно я прожил жизнь.
Потом Федор Леонидович ел печенье и рассказывал. А я слушал. Он рассказал мне все, доел последнее печенье, хотел встать, но не смог. Больше никогда.
Медсестра плакала, когда ставила Федору Леонидовичу последнюю капельницу, а он сказал:
- Что вы плачете? Я же выздоровел.
Медсестра порывалась немедленно ехать на моей машине в Москву за лекарствами, но доктор сказал, что ничего уже не поможет.
И тогда я задал вопрос, за который мне стыдно до сих пор. Я задал его доктору, но Федор Леонидович услышал. Я спросил:
- Доктор, если бы у вас был выбор: сойти с ума или умереть?.. Я предпочел бы умереть, — сказал доктор. —В моем возрасте...
Доктору было лет шестьдесят. Федор Леонидович улыбнулся. Я посмотрел на доктора и подумал, что один единственный день просветления... несколько часов ясности перед лицом неминуемой смерти стоят того, чтобы двадцать лет глотать галоперидол в Доме скорби. Потому что жизнь священна, разум бесценен, и, чтобы понять это, надо собрать его из мелких осколков, как мальчик Кай собирал слово “вечность" из кусочков льда. Во что бы то ни стало. Именем планеты Земля. Ради светлого будущего живых и мертвых.

Домой
Федор Леонидович умер на рассвете. Его похоронили на микулинском кладбище, где вот уже почти сто лет хоронят душевнобольных. Кроме медсестры, его никто не оплакивал, потому что родственники отказались от него, выписали из квартиры и прописали в больнице.
Разве что собака. Говорят, всю ночь в Микулино выла собака, и от этого больные всех отделениях проснулись и стали броди по коридору, как деревья, которым жестокий волшебник приказал ожить, но не объясняя зачем. Еще на территории больницы в ту ночь не было электричества и шел снег.
Я возвращался в Москву по новой Рижской дороге. Водитель гнал со скоростью 150 километров в час и расспрашивал меня “о психах”.
- Пожалуйста, — сказал я, — никогда не называй их психами. Они больные. Понимаешь?
- Понимаю. Ладно. Ну, что там? Что там видел?
Я молчал. Я не знал, как объяснить, что видел в Доме скорби — надежду.

Валерий Панюшкин. Журнал "Столица" №18 от 13.10.97
Пожаловаться
Комментариев (3)
Отсортировать по дате Вниз
Kara-multuk    09.12.2009, 20:59
Оценка:  0
Kara-multuk
Интеллект и образованность только усложняют бред. ©

Гениальная фраза.
Херувим*    04.07.2007, 18:59
Оценка:  0
Херувим*
Хуже психиатрической больницы только смерть.
Tarakan4ik    04.07.2007, 18:59
Оценка:  0
Tarakan4ik
Аха! Особенно когда видишь условия бесплатных Государственных поликлиник!!
Больным не завидую..........((((
Реклама