Закрыть
Все сервисы
Главная
Лента заметок
Теги
Группы
Рейтинги

Победа была полной

10 мая´08 7:26 Просмотров: 336 Комментариев: 0

Победа была полной. Тридцатитысячная армия Калнина была разгромлена,
перебита и рассеяна. Только семь эшелонов красных успело проскочить в
Екатеринодар. Армия Сорокина отрезывалась. Разъединялись окончательно
отдельные группы красных войск: восточная, в районе Армавира, и приморская
- таманская армия. Деникинцам доставалась огромная добыча: три
бронированных поезда, броневые автомобили, пятьдесят орудий, аэроплан,
вагоны винтовок, пулеметов, снарядов, богатое интендантское имущество.
Впечатление от победы было ошеломляющее. Атаман Краснов в
новочеркасском соборе служил молебны и говорил пред войсками речь не хуже
своего друга - императора Вильгельма. Хотя за три недели деникинцы
потеряли четвертую часть армии, состав ее к первым числам июля удвоился:
шел непрерывный поток добровольцев из Украины, Новороссии, впервые начали формироваться военнопленные красноармейцы.
После двухдневного, отдыха Деникин разделил армию на три колонны и
повел широкое наступление на три фронта: на запад - против Сорокина, на
восток - против армавирской группы и на юг - против остатков армии
Калнина, прикрывавших Екатеринодар. Задача была - очистить весь тыл перед
штурмом Екатеринодара. Все было учтено и разработано по законам высшей
военной науки. Деникин не учел одного-единственного и важнейшего
обстоятельства: перед ним находилась не неприятельская армия, силы и
средства которой он мог бы оценить и взвесить, а вооруженный народ,
непонятные ему силы. Он не учел того, что одновременно с его победами в
этой народной армии растут ненависть и единодушие, что буйным
митингам, когда скидывались неугодные командиры и большинством голосов
решалось наступление, миновало, сменялось новой, еще дикой, но с каждым
днем крепнущей дисциплиной гражданской войны.
Все, казалось, предвещало легкую и скорую победу. Разведка доносила о
паническом движении войск Сорокина, уходящих на Екатеринодар, за Кубань.
Но это было не совсем верно. Разведка ошиблась. За Кубань бежали дезертиры
и мелкие отряды, уходили обозы беженцев. Тридцатитысячная группа Сорокина
очищалась от всего небоеспособного, подтягивалась и лютела. Батайский
фронт против немцев был оставлен. Красные ждали встречи в открытом поле
лицом к лицу с Деникиным. И так, что Добровольческая армия,
окрыленная победами, почти у цели, едва не погибла вся без остатка в
завязавшемся вскорости десятидневном кровавом сражении с войсками
Сорокина.
С бонапартовской надменностью Сорокин ответил на запрос
Кубано-Черноморскому ЦИКу: "Агитаторов мне не нужно. Деникинские банды
агитируют за меня. Историческая доблесть моих войск опрокинет все Остановив панику в войсках в первые дни наступления
Деникина, Сорокин, казалось, очнулся от пьяного бездействия. Днем и ночью
он носился по фронту - в вагоне, на дрезине, верхом. Он устраивал смотры,
собственноручно застрелил перед фронтом двух командиров за вялое отношение
к текущему моменту, вытягиваясь на стременах, говорил такие слова о врагах
народа, так матерился с пеной на искаженных губах, что красноармейцы
прерывали его ревом, как буйволы в туче слепней. Он усилил работу военных
трибуналов и особых отделов, объявил смертную казнь за неисправность
винтовки и издавал по армии приказы, где говорилось: "Бойцы! Трудящиеся
всего мира с надеждой смотрят на вас, они принесут вам свою - с открытыми глазами и сильной грудью вы идете навстречу
кровавому рассвету истории. Паразиты, ползучие гады, банды Деникина и вся
контрреволюционная сволочь должны быть выметены огнем и свинцом. Мир
трудящимся, смерть эксплуататорам, да здравствует всемирная революция!"
Он сам в горячечном возбуждении сочинял эти приказы. Их читали вслух по
ротам. Украинские мужики, донские шахтеры, фронтовики кавказской армии,
иногородние и казаки - вся пестрая, оборванная, шумная, ни черта не
признающая братва, - слушали, как завороженные, эти пышные слова.
Начальник штаба Беляков, умный и опытный военный, разрабатывал план
наступления, вернее - предполагался прорыв всей тридцатитысячной группой
сквозь окружение и уход за реку Кубань. Так, по крайней мере, думал
начштаба, не питавший никакой надежды на благоприятную встречу с
Деникиным. Прорыв в районе станции Кореновской (между
Тихорецкой и Екатеринодаром). Заняв Кореновскую, нетрудно было справиться
с отрезанными на юге от главных сил колоннами Дроздовского и Казановича,
повернуть на Екатеринодар, а там - что черт пошлет, - так размышлял
начштаба. Положение его было крайне щекотливое: он всем нутром, во сне и
наяву, ненавидел красных, но проклятая судьба связала его с большевиками.
Попадись он в руки Деникину, - о котором он думал с тревожным и
завистливым восхищением, - смерть! Заподозри его Сорокин в недостатке
революционного пыла и ненависти к Деникину - смерть! Единственной
надеждой, правда фантастической, - как и все события того времени, - было
неистовое честолюбие Сорокина. На этом можно было играть: всеми силами
выдвигать Сорокина в диктаторы, а там - что черт пошлет!..
Во всяком случае, к наступлению он готовился деятельно: к станции
Тимашевской стягивались запасы огневого снаряжения и фуража, выгружались
снаряды, огромные обозы уходили в степь. Армия в районе
Тимашевской фронтом на юго-восток, с тем чтобы одновременно ударить на
Кореновскую и севернее ее, на Выселки.


На рассвете пятнадцатого июля полевые орудия красных открыли ураганный
огонь по Кореновской, и через час лава за лавой конные сотни ворвались в
поселок и на станцию. Рубили кадетов со свистом, сшибали конями, в плен
взяли тех только, кто еще издали бросил винтовку. Пехотные части шли всю
ночь и в Кореновской немедленно начали окапываться не полукольцом, как под
Белой Глиной, а сплошным овальным окружением.
Белое солнце вставало во мгле пыли и зноя. Вся степь была в движении:
мчалась конница, ползли полки, грохотали колесами батареи, удары, выстрелы, конский визг, хриплые крики команды. До самого
горизонта тянулись обозы. День был горячий, как печь. Сорокин на полпути
бросил штаб и верхом на белом от мыла жеребце вертелся среди войск. От
него, как гончие, порскали с приказами дежурные и вестовые.
Шапку он потерял во время скачки, черкеску сбросил. На нем была
шелковая малиновая рубашка с закатанными локтей рукавами, синие
кавалерийские штаны туго перепоясаны наборным ремнем. Всюду видели его
черное от пота и пыли лицо, оскаленные зубы. Он переменил уже третьего
коня, осматривал расположение батарей, окопы, где пехотные части
по-кротовьи закапывались в чернозем, выскакивал в степь к секретам,
уносился к подъезжавшим и разгружавшимся обозам со снарядами, взмахом
нагайки подзывал командиров и, перегибаясь к ним с седла, горячий и
страшный, с бешеными глазами, выслушивал рапорты. Он, будто дирижер
гигантского оркестра, натягивал нити музыки начинающейся битвы. Он бросил
у вокзала тяжело дышащего коня, вбежал в отделение телеграфа, отпихнул
ногой валяющийся у порога труп в погонах, с рассеченным черепом, и, читая
бегущую с аппарата ленту, испытал чувство яростного, пьянящего
возбуждения: с юга, покинув станцию Динскую, спешно подходили войска
Дроздовского и Казановича - принимать бой.
Дроздовцы были двинуты на телегах - весь день в облаках горячей пыли
мчались по степи сотни подвод. Марковцы генерала Казановича, погруженные
вместе с артиллерией в поезда, их и на рассвете шестнадцатого
прямо из вагонов бросились в атаку на Кореновскую.
Генерал Казанович стоял на срубе колодца у железнодорожной будки и
спокойно следил за умелыми движениями офицерских цепей, идущих без
выстрела. Тонкое, изящное лицо его, с полуседыми длинными усами и
подстриженной бородой (как носил государь император), было
насмешливо-сосредоточенно, красивые глаза холодно, с женственной
страстностью, улыбались. Он был настолько уверен в исходе что ни
минуты не захотел ждать дивизии Дроздовского. Он соперничал в поисках
славы с Дроздовским, болезненно самолюбивым, осторожным и, часто во вред
делу, медлительным. Он любил войну за ее пышный размах, за музыку боя, за
громкую славу побед.
Огромный солнечный шар выкатился из-за далеких курганов, - в нем была
июльская ярость: слепящий свет ударил в глаза большевикам. Застучали
пулеметы, знойную тишину разорвали залпы. Видно было, как из окопов
поднимались густые цепи противника. Марковцы бежали вперед, ни один не
кланялся пулям. Навстречу им ползли тысячи фигурок. Казанович поднял к
глазам бинокль. Странно!
- Шрапнелью три очереди по товарищам! - приказал он сидевшему у колодца
телефонисту.
Две батареи, скрытые за насыпью, открыли огонь. Низко над цепями
противника рванулись ватные клубки шрапнели. Фигурки заметались,
выправились и продолжали наступать. Теперь все поле грохотало от
выстрелов. Заревели наконец батареи большевиков. Казанович, недоумевая,
усмехнулся, узкая рука его с биноклем задрожала. Марковцы ложились,
торопливо окапывались. Лицо его побледнело под загаром. Он соскочил с
колодца, присел над телефонным ящиком и вызвал генерала Тимановского.
- Цепи ложатся, - он в трубку. - Чего бы ни стоило, опрокинь
левое крыло... Дорога секунда...
Пожаловаться
Комментариев (0)
Реклама
Реклама