Закрыть
Все сервисы
Главная
Лента заметок
Теги
Группы
Рейтинги

Когда разводят мосты...

11 июня´08 16:55 Просмотров: 575 Комментариев: 0
Когда разводят мосты, между двумя берегами, словно обрывами или непрерывностью – как будто интервал - глубиною в пропасть или октаву, которая дышит сыростью…
Последний раз я видел, как разводятся мосты, не помню когда… И видел ли, тоже не помню. Но все же кажется, что видел, не мог не видеть. Наверное, году в 1978-м, когда мы всем классом в одну из белых ночей после окончания школы гуляли по набережной, и каким-то радостным образом получили по мордам.
Получили по мордам, как воды напились, почти даром.
Компания навеселе и с гитарой. И у них - очень хорошее настроение, они решили поделиться им с нами.
И нам, судя по всему, было не до мостов. Хотя мосты и были, но, как фон, где-то вдалеке, в дымке.
Словно скрипичный ключ на нотной бумаге в пьесе для гитары и веселой драки, гдекакой-то опереточный персонаж, за давностью лет истершийся в пыль, вдруг, поравнявшись с нами, закричал: «Погнали!». И все мосты затушевал своим криком, словно карандашом на уроке черчения.
Брямкнул в белой ночи белый аккорд, струна лопнула!
И мосты побледнели и исчезли в тумане. Конечно в тумане, всенепременно в тумане. В Питере все исчезает только в тумане. Он сам возник, словно из тумана. Он и есть туманность. Ничего тут не ясно, даже четверть спустя… Все хаотически задвигалось и запрыгало: река, сонно сопящая у берега, как кашалот, чьи-то крики, ноги, руки, гитара, суетливое шарканье ботинок.
Набережная накренилась набок, весь мир покосился, как старый ореховый шкаф. И все пошло кувырком. И никакой лирики. Проза одна. Поначалу даже не очень было понятно, куда и зачем «погнали». А потом заплясали какие-то пары, задергались лица, словно в веселом танце, встречая рассвет и замелькали кулаки. Танцы получились на удивление ожесточенные и судорожные.
И вот уже кто-то бежит мимо меня по ступенькам вниз. К Неве. На богатыре Князеве повисают двое. И пока я соображаю, что в этом случае надо делать, меня смазывают по физиономии. Но не сильно, а так, для проформы. За компанию. Поскольку раз уж я здесь, вместе со всеми, то надо бы и поучаствовать. Ну, или, во всяком случае, сделать вид, что я тоже не прочь. И я здесь не лишний.
А я и не прочь, и не знаю, можно или нельзя - прочь, поскольку не ожидал ничего такого.
Драка!
Я вроде бы настроился на что-то другое. Весьма возможно более возвышенное. А может и нет, но не на драку.
Но время на размышление мне не дали. Вернее, забыли дать. И я куда-то побежал, словно бы спросить и узнать, что надо делать-то в этом случае.
Скорее всего, конечно, хотел смыться. Но оттуда, откуда я бегу, какие-то непонятливые люди со встречным вопросом в глазах, им ничего объяснить не удается. Да и они и не очень расположены к тому, чтобы, как на экзамене, внимательно меня выслушать, а потом поставить мне за выученный урок оценку. И поэтому вместо ответа высовывается чей-то кулак, как если бы из разорвавшегося кулька вдруг посыпались семечки, и заботливая рука закрыла образовавшуюся брешь. И меня отправляют обратно, откуда я прибежал с веселыми от ужаса глазами спросить, куда и зачем.
Вот какая незадача! И я как-то сникаю, у меня вдруг обнаруживается боль в животе, то ли меня кто-то пощекотал, то ли я сам смеюсь от щекотки.
А вот Князева щекочут двое. И ему не до смеха. Он размашисто одевает кому-то гитару на уши, гитара разочаровано берет печальный аккорд, лопаются струны, вспыхивают чьи-то красные уши, белая ночь мерцает драмой и т.д.
Но все происходит быстро, длится недолго. Словом все было весело и необязательно. Как-то стремительно, по дежурному и даже обидно. Все закончилось, не успев, как следует набрать ход, обрасти деталями, чтобы потом можно было сложить балладу или легенду. Во всяком случае, для меня. Словно это и не драка, а так потолкались в троллейбусе и разошлись. Но зато потом до самого дома, до проспекта Науки, мы делимся впечатлениями и рассказываем смущенным от страха девчонкам о своих подвигах: как мы их… как я… разбросал троих… нет… четверых… а Князев пятерых… и они убежали…еще встретим…и мы их… Какие тут мосты? Мосты растворяются в белом тумане, как ночь в светлых сумерках. И мы идем домой, на Гражданку, и детство закончилось. Закончилось потасовкой. Нас, словно ритуально произвели во взрослые. Так надо. И все.
И точка.
Кто-то уехал из детства на такси, а я еду пешком, словно мне жаль с ним вот так быстро и бестолково расставаться, а другим не жаль. И мы все дальше от мостов. И половинки моста все дальше друг от друга…
А потом? А потом был еще один большой интервал. И мосты, словно не разводились. То есть, конечно, разводились и сводились. Но не для меня.
А потом по прошествии лет у меня сложилось стойкое ощущение, что я вроде бы уже раз или два, не помню, видел, как они разводятся. Или мог видеть. Не знаю, забыл.
Я как-то забегался, заметался в жизни, как тогда во время драки, когда все деловито и с знанием дела махали кулаками, а я и не знал, у кого спросить, чего тут и как. Ну, конечно, я видел, раз я жил в этом городе, где река сонно сопит, как кашалот. Или я придумал то, чего я не видел, но мог видеть.



Мне, словно просто захотелось вернуть свое прошлое, которое вдруг сорвалось с одной из половинок, створки моста и кануло в вечность, в Лету, плюхнулось камнем в воду.
Ведь и я тоже принимал участие в драке и меня, кажется, ударили ногой в живот или по физиономии, ну или могли ударить, не важно. А весьма возможно, что и я кого-то смазал. Нет, без сомнения, если кто и вел себя отважно в этой драке, то это был я, а не Князев!
Стало быть, я был там, на набережной, возле Невы, когда разводились мосты…



И вот сейчас четверть века спустя меня везут смотреть, как разводятся мосты. А мне вроде это уже и не очень-то надо. Потому что я это уже когда-то видел!
Ну или не мог не видеть. И я уже свыкся с этим. И уже забыл. А память вроде бы говорит: вспомни!
Да не хочу я ничего вспоминать! Ведь целая вечность прошла. Между тем и этим берегом уже нет никакой связи.
Мосты развели и потом не свели. Тот шестнадцатилетний подросток ушел на Гражданку, проспект Науки, а этот, взрослый, остался на Ваське*. И между ними нет ничего общего. Даже если бы мосты свели, то они прошли бы мимо, и не узнали бы друг друга. А если бы и узнали, то и что с того?
Что теперь-то?
Ты, мальчик, видимо, хочешь узнать у взрослого дяди, как там и что во взрослой жизни? Как правильно машут кулаками? Но я по-прежнему не знаю, как. Может мой сын, который чем-то похож на тебя, будет знать и когда подрастет, он тебе ответит.
Но он еще маленький, лежит в своей маленькой скрипучей деревянной кровати, которая, как переходящий вымпел, ему досталась по наследству от моих знакомых, чьи дети подросли. Он лежит в этой кровати кроватей, словно сверток. Просто праздничный сверток, кукла с разбросанными, как будто собралась танцевать сиртаки, маленькими ручками. Потешный носик клювиком, словно у птички. Он еще ничего не понимает.
И вот я каким-то образом должен ему все тут растолковать, чего и как. Куда надо бежать, если бьют, и зачем разводят мосты, и когда потом сводят или не сводят. А если не сводят, то – почему и зачем. И как две створки все же попробовать замкнуть и можно ли, и, главное, нужно ли это делать?
А я не знаю, не знаю, не знаю!
Но если не сводить мосты, то что изменится и изменится хоть что-то? Ведь все равно, все: прошлое, настоящее, которое стремительно становится прошлым и будущее, которое вот-вот станет тоже прошлым, канет в эту бездну, с обрыва. И все забудется!
Пьеса для белых ночей и гитары с боем закончится.
Но я все равно иду смотреть, как разводятся мосты. Как разъезжаются две половинки судьбы, словно ладони. И все на набережной стоят в оцепенении то ли от страха (а вдруг больше не сведут?), то ли от счастья (а зачем сводить, пусть так теперь и будет, ведь красиво), то ли от печали, от осознания того, что вот это мгновение, это состояние это недоумение, не повторятся больше никогда.
И пробую соединить две половинки, чтобы потом попытаться объяснить своему сыну, зачем я это делаю. Но ничего не выходит.



2



Толпа приехала сюда на автобусах, машинах, пришла пешком, чтобы полюбоваться на то, что бывает раз в жизни.
Река, маслянистый блеск воды, тихий ропот волн. Очертания ночного города проступают в пунктирах огней. Ночной Питер, словно изнанка дневного.
Ночь освободила от оков людской поток, вышедший из берегов и затопивший берег. И, кажется, будто все перевернулось вверх дном. Река наверху, а город в бронзовой позолоте подсветки, тени домов, лодок, катеров, речных трамвайчиков, призраки людей, отраженные в воде, внизу. И кто куда смотрится, не ясно, не явно. Все, словно подернуто речной, ненадежной, влажной, сонной зыбью. Все не явь, не сон, а будто одурь.
Ведь днем город у Дворцового моста был обыкновенный, привычный, примелькавшийся. А сейчас он, тот, настоящий, а не мнимый, незримый, вдруг проступает, так, как будто белый прямоугольник фотографической бумаги опустили в проявитель.
Он - весь праздничный, карнавальный, почти Венеция, но не Венеция. А только осторожный намек, очерк, оклик. Голубая прожилка венецианской лагуны в легком трепете вечерних сумерек видна даже ночью. А здесь все: тени, углы, печальные ухмылки кариатид, гранитная тяжесть набережной, погруженной в расплавленное железо ночи, - несколько грубее, приземленней, скованней, словно всадник Паоло Трубецкого придавил к земле своей непомерной тяжестью коня. И ощущение счастья более хрупкое. Потому что скоро наступит утро, а потом будет долгая осень, а потом зима, а потом, может быть, лето или – не лето наступит вовсе, и это теплое дыхание сумерек, сонное или с похмелья помаргивание звезд, словно никогда не повторится.
Питер, словно отчаянно вырывается из серой беспробудной обыденности и не может никак вырваться из этого плена. Потому что – «ночь, улица, фонарь, аптека…». Потому что – «Россия, Лета, Лорелея». Потому что все перепуталось и некому сказать. И – никому и нечего говорить. И все это, на миг явившееся, погружается снова в стужу и тьму, в будни и серый мрак.
Но, словно огненные ладони, мост, дрогнув, словно не веря в то, что это возможно, расходится в разные стороны. И Нева, словно женщина, с которой сползает покров, обнажает свою зябкую наготу. И город вырывается из плена гранитного века.
Недвижно, как стрелки часов, размыкается время. И фонари, повиснув на фонарных виселицах своих теней, словно в последний раз перед смертью озаряют темное зеркало воды вспышками давно потухших звезд. И звезды смотрят откуда-то снизу, из бездн, а небо медленно разжимает пальцы рук, словно стиснутые на горле у пешехода, спешащего с левого на правый берег, на проспект Науки или обратно, из будущего в прошлое.
Речные трамваи и лодки устремляются в это разомкнутое время и пространство, словно на два часа появилась возможность сплавать на лодке Харона в Аид, а потом вернуться обратно. А створки расползаются, как жизнь по швам. И невозможно остановить или отменить это расставание прошлого с будущим. Да и не нужно. И невозможно поймать миг расставания за кончики ниток. И невозможно понять, а что, собственно, происходит. И ничего, собственно, не происходит. Просто ночь. Мосты разводят вот уже лет двести, чтобы корабли из волго-балтийского канала прошли в Финский залив или обратно.
Вот и все!
Мосты разведены. Город расколот на две половинки, как орех. Нева бесстыдно блещет наготой, словно натурщица, которая иной раз подрабатывает на панели. И с того берега, словно смотрит на меня чистый с ясными глазами подросток и спрашивает: ну что там и как? А я у меня нет слов. Я нем, как мой сын, который лежит в своей кроватке, как подарочный сверток. И мне только бесконечно жаль этого мальчика, который больше никогда не встретится со мной, но лишь промелькнет в моем сыне знакомой черточкой, прочерком, как интервал в музыкальной пьесе, как долгий звук поезда в ночи.
А через два часа судьба сведет мосты и ночной карнавал огней кончится. И все исчезнет. И все будут несчастны и счастливы.
И в ночи тихо заплачет маленький ребенок. Заплачет, причастный тайнам, от того, что развели мосты, а он еще не знает, на каком он берегу, потому что сам – река и берег или – просто потому, что промокли пеленки…

* Васька – Васильевский остров (питерский жаргон).




Пожаловаться
Комментариев (0)
Реклама
Реклама