Закрыть
Все сервисы
Главная
Лента заметок
Теги
Группы
Рейтинги

Как мы ходили в Чёртово море.

3 марта´05 19:41 Просмотров: 411 Комментариев: 0
30 сентября 2004 г. Где-то в Каспийском море
Привет, дружище. Сегодня удивительно ровный, солнечный и штилевой день – растекся по Каспию и окутал легким маревом далекий дагестанский берег. А мы стоим на якоре над глубиною в 20 метров и ничто не в силах тронуть с места судно. Капитан получил штормовое предупреждение еще ранним утром, и мы встали на пути следования к далекому полигону. Потому что идти навстречу шторму опасно, а шторма на Каспии случаются часто, неожиданно и почти непредсказуемо. Может быть, этот злосчастный шторм уже гремит с самого утра, роняя валы и сметая ветром пену где-нибудь в сорока километрах к востоку. А может быть, и нету совсем никакого шторма, и циклон прошел мимо, едва задев поверхность краем рукава. Но гидрометслужба не давала отбоя, и судно не двинется в места до тех пор, покуда предупреждение не будет снято. Между тем время экспедиции проходит. В море мы уже второй день – вышли вчера в 16 часов после долгой беседы с таможней. Здесь ничего не происходит скоро: не потому, что люди не торопятся – наоборот, они торопятся и даже суетятся, просто на любой активности лежит отпечаток южной вялости. В нашем случае это означает, что если «власти» были «заказаны» на борт к 10 часам утра, активно ждать их можно начинать минимум с полудня, а придут таможенники и пограничники на борт не ранее трех. По-свойски и по-человечески переговорят с капитаном, проверят нужные документы, выпьют чайку, проведут фейс-контроль и закроют границу. А потом постепенно покинут судно, и оно откатится от причала натужно и медленно, чтобы начать долгий и уморительный путь к никому не известному полигону в открытом море. Поясняю сразу: научный полигон – это место или обширный район, на котором ученые проводят исследования. В нашем случае это огромный по площади ромб в центральной части Каспия, в пределах которого мы должны отобрать глубоководные пробы донной жизни. В том случае, если она там есть. Если же ее там нет, мы честно размоем на мелких ситах донный ил, перемешанный с дохлой ракушей, и «смайнаем» весь этот дохляк за борт… Констатировав, что нет никакой макроскопической жизни в котловине Каспия. А на исследования микроскопической жизни там же отберем совсем другие пробы, изучать содержимое которых будем уже в Москве.
В принципе, вся наша научная работа в открытом Море вдали от берегов и дна только и сводится к тому, чтобы поднимать дночерпателем на борт разнообразный грунт, размывать из него живность и аккуратно фиксировать донных обитателей в банках, производя при этом предварительное определение видов. Чтобы изучить микроскопические формы жизни, обитающие в верхнем слое донных отложений и на их поверхности, берем аккуратные колоночки-керны грунта из дночерпателя и фиксируем их в пластиковых емкостях, не размывая. Все остальное – в Москве. Если разбирать пробы здесь, на судне, никаких сил и времени не хватит.
Наша нынешняя экспедиция тянется уже довольно долго и пока в научном плане не результативно. Несколько дней мы провели на берегу, обитая на уютной гидробазе с выходом на бесконечный песчаный пляж. Сперва были выходные, потом понедельник, в который ни один капитан не выйдет в Море… Потом, во вторник, завезли в порт и загрузили на борт наше оборудование, и вечером загрузились сами. Разместились, так скажем, по каютам и лабораториям, чтобы на завтра спокойненько выйти в Море.
Замечу непременно и сразу: стоянка научного парохода у берега по укладу жизни разительно отличается от выхода в Море. Некоторым образом отлична упричальная жизнь на небольших пароходах от таковой на судах покрупнее. Там она цивильнее, аккуратнее и строже, если угодно. Задачи серьезнее, расстояния в походах – дальше, научный состав экспедиций – старше… и, конечно же, отбор в команду происходит значительно строже. Потому что зарплата экипажу от длительных экспедиций в нейтральных водах набегает приличная. Плюс питание, обслуживание, обстановка в кают-компании, многочисленный научный состав и прочие детали, о которых забываешь, как о повседневном и незначительном уже через пару дней среди бескрайней воды.
На маленьких пароходах, при помощи которых в последнем десятилетии наука в нашем лице осуществляет свои замыслы, проекты и прочие программы, бытие в целом и жизнь у причала («у стенки») проистекают иначе.
Не буду утомлять тебя ненужным рассказом о том, каковы будни на судне в период между рейсами, ибо в это время там почти никого нет – просто плавучий, неудобный для жизни дом, притянутый швартовыми к береговым тумбам-кнехтам.
Жизнь закипает на судне в тот момент, когда оно заведомо готовится выйти в Море. На борт грузится и заселяется наука, слетается команда, и начинается уморительный до слез процесс знакомства всех со всеми и всего со всем. Тем более шумный и интенсивный, в зависимости от географического региона, где у судна порт приписки. Как правило, на призывный шум команды вечером накануне выхода слетаются береговые женщины, с аппетитом оккупирующие корабль и расползающиеся по укромным местам, словно тараканы. За те долгие годы, что я хожу в Море на разных СЧСах, РСах и траулерах, у меня сложилось впечатление, что команда на таких кораблях во многом состоит из людей, которым сильно не везет не только в личной жизни, но и в сексе вообще. Хотя перед новыми людьми они всегда усиленно пытаются демонстрировать обратное. И еще, наблюдая их поведение на борту, можно подумать, что эти люди по полгода не видят женщин вообще. В любом случае, стоит молодой научной сотруднице или лаборантке, а то и студентке подняться на борт, как она становится объектом самого пристального внимание команды, порою невзирая на обилие береговых женщин. Данную неувязку можно понять (ни в коем случае не принимая как должное!): береговых женщин с собою в Море команда взять не может – вот и прикапываются к барышням от науки, всем своим видом исповедуя лозунг «Ни дня без секса!» Разные глупости, вроде того, что научную сотрудницу готовили 10 лет совсем не за тем, чтобы ее забрюхатил матрос ввиду мимолетной страсти, они просто не берут в расчет. Первое время к этим доводам не прислушиваются вовсе. Какие глупости – наука привела на судно своих баб, а их почему-то даже пощупать нельзя. На худой конец, просто излить душу о тяжелой и неизмеримо неприметной доле простого российского моряка на малометражном научном флоте.
Вот она, прямая логическая цепочка. Нищая страна с нищей наукой, вынужденной выполнять серьезные государственные задания на малотоннажных РСах, экономя средства, и нанимать на эти суда кого попало из тех, кто готов работать в Море за совсем небольшую зарплату, бесплатную пищу и возможность побраконьерствовать в открытом море заради контрабандного сбыта икры или дорогих сортов рыбы. Кто пойдет в такую команду? По сути своей, это те же люди, что шли в прежние времена на корабли Колумба и Магеллана: одни от романтики, другие – от безысходности, иные за возможности приторговать контрабандой или просто по безработице в прибрежном районе, где главный источник занятости – это порт и корабли.
Учитывая географическое местоположение порта приписки корабля, на котором нам определило выйти в Каспий высокое начальство, вечером накануне выхода пьянка была грандиозной, безвкусной и продолжительной. Пили местную водку, слитый с завода коньячок и обильно запивали все это пивом. По мере сгущения сумерек сделалось маловозможным разобрать, кто из присутствующих здесь и там за бутылкой завтра идет с нами в Море, а кто просто зашел не судно побухать за всеобщую вакханалию. Восточные люди «набираются» быстро – водка здесь крепкая, доступный коньяк тяжелый и сразу конопатит сосуды мозга, а дури и темперамента и так в избытке. То и дело на берег отправлялись гонцы и целые делегации за добавкой. На борт просочились и мгновенно обжились с командой юркие чеченские девки, лишенные манер и мифической в этих местах восточной скромности. В кают-компании праздник перетек в процесс выяснения отношений и решительный мордобой. Потом чеченки принялись прыгать с кормы в воду – прямо в одежде – и уговаривать инженера из нашей экспедиции, в принципе не умеющего плавать, последовать за ними, но он был сильно пьян и принципиален – и не согласился. В ходе возлияний большая часть команды дала нам понять, что экспедиция для них (уже пятая от нашего института, начиная от середины августа) – это повод нажраться и половить рыбу. В принципе, чего еще ждать? Чтобы они крепко болели за науку? Это в любом случае не их дело. А вот вокруг двух наших барышень морячки увивались сильно, время от времени переходя в открытое наступление. Пока я вел неторопливую беседу о неприкосновенности этих женщин с одним пьяным матросом или просто одергивал другого, третий бесцеремонно, чуть не высунув язык, двигался в направлении вожделенной добычи. Несмотря на спокойный, но жесткий отпор со стороны самих барышень, попытки завязать с ними близкое знакомство предпринимались отдельными членами команды до утра. Слава Всевышнему, безрезультатно.
Время от времени я укрывал женскую часть экспедиции на пеленгаторной палубе, и это разряжало ситуацию. Однако, стоило молодым дамам очутиться у себя в каюте, попытки проникновения туда матросов возобновлялись.
Поздним утром угомонились отдельные, наиболее стойкие – и пьяные – члены экипажа и примкнувший к ним инженер нашей экспедиции. Он уже ходил в Каспий на этом судне в августе – дважды – поэтому с командой дружил и принимал как в распитии, так и в задушевных беседах весьма активное участие. Загульные чеченки к утру незаметно улетучились. Остаток той ночи и часть утра я с удовольствием проспал на пеленгаторной палубе: это место люблю приспособить под жилище еще с тех времен, когда на маленький корабль набивалась в экспедицию толпа научных сотрудников, и по каютам спали в основном пожилые ученые и прочая элита. Нам, молодым и дерзким, отводилось место на палубах.
Так и теперь я развернул себе спальник под главными корабельными антеннами и проснулся только оттого, что на стоящем неподалеку крейсере «Татарстан» громогласно объявили утреннее построение.
…Когда мы вышли в Море, свободная от вахты команда благодушно напилась снова. Пьянка в каютах на баке перешла в разбор полетов минувшей ночи, и спустя некоторое время наш инженер отделился от матросского коллектива и попытался соблазнить «на бухло» меня и одну из наших сотрудниц. Иными словами, ему хотелось продолжать веселье, но уже в интеллектуальной компании. Несмотря на его назойливые призывы, мы упорно отказались. Ну не хотелось нам бессмысленно «педалить» - и все. Так что когда на баке появился с предложением выпить водки стармех, я с удовольствием переадресовал к нему нашего ретивого сотрудника – и тот ушел с ним надолго…
А сейчас мы по-прежнему стоим на якоре где-то в море, и на горизонте слабо просвечивает в мареве берег: вроде бы Дербент. По крайней мере потому, что нас усердно пытаются кусать за ноги назойливые дербентские мухи. Откуда они взялись в открытом море на таком расстоянии от берега – вопрос без ответа. Но инженер говорит, что так в этом месте бывает всегда, как только судно становится на штормовой перестой, - и эти мухи именно дербентские.

3.10.04 г. Шестые сутки в открытом Море. И по всему оно выходит, что путешествовать нам по его поверхности бескрайней еще примерно столько же. Во-первых, потому, что расстояния между станциями довольно большие, а судно ходит не слишком быстро. Станции – это такие точки в Море: у них есть координаты. И глубины. В этих точках мы спускаем до дна наш грунточераптельный прибор с площадью захвата 0,1м2 и поднимаем на палубу кусочки дна. На каждой станции надо взять несколько таких проб – для статистики. Всего же у нас таких станций предусмотрено 25 – в центральной части Моря («полигон») – и еще с десяток у Дагестанского берега.
Казалось бы, нет ничего проще, чем перемещаться на пароходе от точки к точке и методично отбирать пробы… но это не совсем так. Потому что не всегда удается. Оказывается, Каспийское Море в начале октября довольно сильно штормит. По его акватории блуждают шторма: сильные и слабые. Спокойной поверхности здесь, в центральном Каспии, нет сейчас в принципе. Так что мы уже шестые сутки штормуем, то выходя в район работ и успевая отобрать одну-две-три станции, то стремительно убегая от охватывающего поверхность волнения – куда-нибудь в более тихое место. Однако, день ото дня волнение усиливается, и относительно «тихих пятен» все меньше, небо густо заложено «матрацами» низких облаков, и дует неприятный холодный ветер. Вчера вечером зарядил довольно сильный дождь, более всего напоминавший очень мокрую метель – струи этого дождя неслись по ветру абсолютно горизонтально. Мы как раз «добирали» последнюю за день станцию. Ощущение было такое, что этому Морю мало раскачивать нас во все стороны и забрызгивать набегающей волной с периодичностью вздоха: оно решило травить нас еще и с воздуха.
Судно «Тантал» построено в 1976 году по проекту РС-300. Не будем вдаваться во все подробности этого проекта и оценивать его плюсы и минусы. Заметим лишь, что у судна этого типа теоретически нет ограничений по бальности. Это значит, теоретически любой шторм ему не помеха. Вот только на самом деле, если судно и не развалится, то его содержимое может реагировать на усиливающийся шторм совсем иначе. Людей укачивает: всех, но в разной степени. Все незакрепленные предметы при сильной боковой волне слетают с мест и обретают неконтролируемую подвижность…
Так, на третью ночь наших скитаний, когда пароход стремглав уносился от наступающего шторма со скоростью аж 5 км/час (то есть можно было идти рядом и никуда не торопиться), то и дело случалась нам то в правый, то в левый борт эта самая простодушная волна… И тогда крен достигал сорока градусов, судно тяжело заваливалось на бок, и по внутренним помещениям начинали хлопать двери, ездили стулья, россыпью летела посуда (пустая и полная, веером разбрызгивая содержимое), стонали переборки и скрипели зловеще закрепленные на них приборы… Еще советские, давно уже не работающие, но по сей день никуда не девшиеся со своих мест. В ту ночь я спал в лаборатории, расположившись на спальном мешке поверх коврика-«пенки» поперек помещения. Удобно расположился – по крайней мере относительно безопасно: поместив голову под стол. Вся ночь по лаборатории и прилегающим каютам, с шумом и грохотом срываясь с мест, летала и перекатывалась мебель, пересыпались с места на место бутыли с минеральной водой, отчего возникало ощущение, будто волной расколотило иллюминаторы, и вода заплескивается внутрь, в какой-то момент сорвало с клепанных петель дверь… И при всяком новом резком накате ее свободно швыряло и двигало по лаборатории. Я просыпался на шум, на секунду открывал глаза, оценивая расположение предметов и текущую степень опасности, и засыпал снова. Принайтовывать подвижные предметы к неподвижным в условиях скачкообразно меняющейся гравитации было травматически опасно… а вот спалось в ту ночь необычайно спокойно и разноцветно, невзирая на постоянную необходимость упираться ногами в переборку для стабилизации положения.
Последующие двое суток прошли в режиме постоянного перемещения из мест с высокой волной в места более спокойные. Там мы дожидались относительно доброго прогноза и снова бежали на полигон работать. Как показала практика, пока мы черпали с трехсотметровой глубины грунт, практически лишенный жизни, море снова покрывалось белыми барашками пены, и в борт начинали подхлестывать довольно высокие волны. Продолжать двигать науку в таких условиях становилось опасно – на качке можно оторвать «черпак» - и мы снова бежали прятаться куда-нибудь в безопасное место над малыми глубинами (не превышающими 50 м).
Вчера нам особенно повезло с погодой: шторм ненавязчиво преследовал нас по пути следования по полигону. Так что удалось отработать целых пять точек… когда же наш верный «черпачок» ушел на полукилометровую глубину на шестой станции, в свете прожектора и горизонтально летящих дождевых струй стало отчетливо видно, что трос, до того весь день скользивший туда-сюда через блок-счетчик, хладнокровно отсчитывавший глубину, практически перепилил на этом счетчике все опорные скобы… Опасность разлета кусков металла и разрыва троса под напряжением накатила с невиданной силой, и вся свободная от вахты команда кинулась принимать меры к спасению ситуации – то есть всячески перевешивать блок-счетчик так, чтобы хоть как-то оттянуть его мучительную смерть.
Надо сказать, что за дни, минувшие с начала рейса, команда во многом успокоилась по отношению к нашей научной группе (в частности, к нашим барышням). После того, как брат капитана позвал Дарью Андреевну чистить картошку, и она отказалась самым беспечным образом, как и подобает образованной даме из митрополии - и остальная команда узнала об этом, попытки близкого знакомства сошли на нет. По крайней мере, сейчас таковых не наблюдается.
…Итак, моряки всячески старались стабилизировать блок-счетчик, черпак мы подняли, но… текущий оперативный ремонт так ничего и не дал. Было решено продолжить решительные действия рано утром.
Но рано утром, даже лежа на койке в носовой каюте, я ощущал ясно и верно подъемы и спады широкой амплитуды, которыми сопровождалось наше поступательное движение в неведомую даль. А еще спустя два часа, поднявшись на палубу, увидел бьющую из-под бортов пену, ложащуюся на трехметровые волны.
Наступали еще одни неминуемые сутки вынужденного простоя.
5.10.04 г. Седьмой день в открытом Каспии. Погода прояснилась, и сегодня солнечно, край неба заложен плоскими розоватыми облаками. Из-под них-то мы и убегали этой ночью. И теперь мы идем в Махачкалу: на дозаправку горючим, водой и пищей и на прочую бункировку. Потому что во время наших бесконечных маневров под угрозой перемещающихся штормов судно всем этим порядком поиздержалось. Дует неприятный тревожный холодный ветер, навстречу встает синеватая горная щель с раскинувшимся у подножия городом. По всему выходит, что нам предстоит еще один выход в чертово осеннее море. Потому что из 25 станций мы успели за это время отработать только 10. неутешительная перспектива: снова бежать в центр Каспия и, словно крот или мышь на оживленном шоссе, пытаться сквозь качку, ветер и дождь отобрать оставшиеся глубоководные пробы. Ничего интересного и сплошной вред здоровью. Согласно имеющимся прогнозам, волнение в том районе будет только усиливаться – сезон такой. Значит, ничего перспективно успешного в тех краях нам по-прежнему не светит. И какой смысл туда идти? Тем более, что мы уже доказали: нет в этом дурацком море никакой развитой жизни глубже 400м. Так откуда ей взяться на 600-х? И стоит ли ради этих рискованных, заведомо малопродуктивных попыток тратить деньги заказчика? Тягучие и неприятные мысли ходят у меня в голове.
Давно у нас не было столь неудачных и тяжелых рейсов. Крайне не хочется в этой истории «снимать второй дубль».
10.10.04 г. Вода вскипает из-под кормы в свете прожектора и уносится пенящимися снопами, разметывая короткие тугие брызги. Они отлетают во все стороны, словно яркие вспышки возможностей и шансов, и столь же стремительно гаснут. А дальше пенные пряди смешиваются с непроглядной тьмой.
Мрак вокруг нас. Только редкие звезды в вышине и привычное покачивание говорят о том, что мы где-то наяву. Да еще шуршит и плещет по борту вода, и монотонно рокочет двигатель, сообщая всему кораблю несильную, но неприятную вибрацию – значит, мы идем по морю.
Идем прятаться от шторма. Не опять и даже не снова. Уже привычно убегаем от шторма, чтобы привычно отстоятся на мелководье у Дагестанского берега. На сей раз – идем к Дербенту.
И еще все упомянутые явления вместе значат, что наш большой оранжевый босс жестким приказом из Москвы снова отправил нас штурмовать осеннее штормовое море. То есть дорабатывать полигон.
Вчера ближе к вечеру пограничники покинули судно, и «Тантал» вышел за портовые молы и волноломы, провожаемый золотым сиянием дымки раннего заката. К слову замечу, что воды в порту были спокойны, но по ту – открытую – сторону длинных молов то и дело вскидывались белые шляхи разбивающихся волн. Ну не хранил спокойствия осенний Каспий более нескольких часов, хоть ты тресни.
Сегодня поутру подготовили аппаратуру и снарядили все снасти. Команда долго и самоотверженно суетилась, поднимая и укрепляя стрелу для вывода за борт дночерпателя. На сей раз надо отдать им должное: работают хорошо, и выход из порта прошел без эксцессов. Все-таки эти люди умеют и работать, и вести себя. Когда не пьют.
К полудню мы смогли начать работу на глубоководных станциях, где до дна было с полкилометра. Вот только море к этому времени уже достаточно раскачало короткой зыбью, и тяжелый дночерпатель стал выписывать круги на пути к воде, норовя стукнуть борт, и вообще закрываться на глубоком рывке троса от волны, так и не дойдя до дна. На всех возможных капризах нашего основного орудия мы потеряли около двух часов, после чего решили перейти на меньшие глубины и поработать там. Расстояния по полигону все равно ощутимые, так что бежали мы к следующей точке еще часа полтора. Там, слава Всевышнему, черпак принес-таки со дна столь жаленный кусок поверхности… Поясню: несколько килограммов практически безжизненной серой массы, слоистой и бессмысленной. Может быть, я повторяюсь, но замечу с полным к тому основанием: нет в Каспии различимой глазом жизни на глубинах за 400м. И все наши попытки найти там эту жизнь сквозь осенние шторма можно сразу рассматривать как заведомо бесплодные. Я непременно согласен с тем, что микроскопически малые формы там могут быть в изобилии. Пожалуй, сейчас это единственное разумное допущение, ради которого черпание грунта и отбор проб с этих глубин можно считать осмысленными.
Как бы то ни было, а к тому времени, когда мы вернулись на первую точку и смогли все же взять пробы и там, море уже ощутимо плескало белыми барашками, судно черпало левым бортом, обращенным к волне, и поднялся ветер с различимой тенденцией к усилению. Капитан признал надвигающуюся бурю и вместо очередной точки повел судно к Дербенту – на Юго-Запад.
Ты спросишь меня снова о том, за что же я люблю свою работу? Вопрос по-прежнему интересный и не теряющий актуальности. В том числе, и для меня тоже.
Когда судно прорывается сквозь шторм, тяжело проваливаясь носом в волны и раскачиваясь невообразимо, но ощутимо бесконечно ясно всем моим человеческим существом, из которого в такие моменты стремится отлететь душа. Когда обезумевший ветер, несущий брызги и рвущий флаги и вымпелы, загоняет слова обратно в едва раскрытую глотку… Когда разъяренные неизвестно чем снопы брызг выстреливают из-под бортов, и волны заливают палубу на баке… В эти минуты я люблю перебраться на самый нос парохода и встать, крепко взявшись за сигнальную мачту, чтобы остаться один на один со стихией. И, оставаясь там на твердых ногах, падать навстречу безумной волне с высоты четырехэтажного дома, чтобы видеть и чувствовать этот стремительный полет вниз и сильнейший гулкий удар, от которого шипит и стонет железо, и по судну проходит дрожь… Прямо перед глазами из-под форштевня выстреливает вверх неудержимый пенный вал и обрушивается на голову, чтобы расплескаться меж якорных «ноздрей» под ногами и волной унестись вниз по палубе. А судно уде снова задирает нос – медленно и величественно. А ты стоишь мокрый и свободный от всех грехов и смотришь из-под капель на ресницах на уходящее вниз море… В которое снова рухнешь вместе с кораблем мгновением позже. И только в такие моменты ощущаешь нечто, чему нет объяснения словами и ассоциациями в иное время, когда этого не чувствуешь. Потому что очутившись там, вознесенным над беснующимися навстречу волнами, ты попадаешь совсем в иное измерение, где ничто тебя не держит, но и нет причин оттуда уйти: ибо путь назад по катящимся по железу пенным струям подобен бегству в опасную шаткую реальность, полную ускользающих вариантов бытия и неверных условностей. А там, на самом кончике сумасшедшего судна, ты один с Миром вне всякого времени и любых границ, ты есть и сейчас, и мгновения становятся бесконечностью. Той самой, ради ощущения которой и стоит, наверное, жить.
При чем тут моя работа? Она дает мне такую возможность. Потому что, на самом деле я не люблю дурацкие пароходы, мало приспособленные для работы в меняющихся условиях, плохо переношу долгую и утомительно-непредсказуемую бортовую качку, от которой временами хочется честно «отдать океану ужин», твердо уперевшись руками в борт, чтобы самому не выпасть, терпеть не могу долгого вынужденного безделья во время переходов и штормов, когда и общение, и книги, и сон утомляют в равной степени… И ненавижу серый бессмысленный глубоководный грунт, в котором ничего не копошится и не ползает, но за которым мы являемся в открытое Море… скорее, лишь для того, чтобы честно доказать: нет развитой жизни в глубоком Каспии, ставьте свои нефтяные платформы, и никому это не повредит – по крайней мере, на дне… отданном нам на откуп.
13.10.04 г. Третьи сутки отстаиваемся напротив Дербента. Судно висит на якорной цепи, болтаясь по неспокойной поверхности Моря. А поверхность успокаиваться не хочет, не собирается и, как видно воочию по разгоняющимся волнам и ветру, день ото дня усиливающимся, в ближайшее время не станет. На протяжении предшествующих двух дней волны неторопливо набирали силу, словно нехотя оправдывая штормовой прогноз.
Утром первого дня… то есть в ту ночь, когда судно только стало на якорь, и вокруг лежал мертвый штиль… в ту ночь мы решили творчески поработать и отобрать пробы донной живности на малых глубинах, перемещаясь по направлению к Дербенту. И – о чудо! – в этом безумном и бессмысленном Море действительно отыскалась живность! И чрезвычайно многочисленная и разнообразная: прыткие рачки-амфиподы, вялые и неторопливые морские тараканы, множество видов двустворчатых моллюсков, обросших морскими желудями – балянусами, и даже вполне привычного облика речные раки… именно речные, и в то же время не совсем речные, поскольку живут в центральном Каспии на 30-метровой глубине.
Ни на 50-метровой, ни на 20-метровой отметке выловить их легкой драгой не удалось, а вот на 30-ти за один заброс драги поймались целых три: ошарашенных, с короткими толстыми клешнями, шевелящих усами от отчаяния и ползающих по тазу задом наперед. Это были первые раки, пойманные на протяжении всего периода наших экспедиций с начала первой конкисты. Смешно и странно, что в этих местах они живут так глубоко… но факт. Ситуация с двустворчатыми моллюсками вышла еще более интересная. На прибрежных мелководьях напротив Дербента их обитает 9 видов; из них один – Cerastoderma lamarkii – попадается редко на глубинах более 10 м, его зона обитания – крайние нештормовые мелководья, где волны не колышут песок на дне, остальные же 8 видов принадлежат к роду Didacna... И все эти дидакны самой разной формы мозаично раскиданы по дну: все вместе и живут, мелко дробя экологические ниши и ни перед кем не стесняясь таким высоким локальным разнообразием. А еще здесь обитает на дне очень смешная рыба-поц: маленькая, пятнистая и с широкой такой головой. Чем-то напоминает бычка, но не бычок. Натуральный, скажу вам, поц – наглый, невозмутимый и юркий.
В то утро команда занялась активной рыбной ловлей прямо с кормы и полдня тягала бычков. Ничего более существенного не клюнуло.
После, ночью, когда мы с Александром Басиным и Дарьей Портновой всматривались с той же кормы в далекий – и недостижимо близкий – берег, в свете прожектора ходили в зеленой воде, распугивая стаи кильки, гордые пеленгасы. Пару раз даже маленький осетр промелькнул, но что с него толку. Тот же прожектор выхватывал из темноты покачивающиеся на воде пластиковые бутылки. Они здесь не просто так: на самом деле, это сигнальные буйки браконьерских сетей. Метрах в 500-700-х от берега все Море ими уставлено и опутано – кораблю развернуться негде. К слову сказать, когда еще утром работали на мелководных станциях, и несколько таких «сигнальных буйков» («буй-баттлов»)оказались слишком близко от судна, капитан настоял на том, чтобы отработать винтами хотя бы метров на 300 в сторону – чтобы не повредить чужую сетку или ненароком не утащить за собой – настоял скорее из уважения к коллегам-браконьерам. Здесь не ставит сетей только ленивый – или тот, кому совсем уж нет никакого дела до рыбной ловли.
На второй день стоянки ближе к полудню с Севера задул ветер и наползла синяя тревожная мгла. Вскоре всю поверхность устлали белые кромки вскипающих волн, а еще чуть погодя тучи раскинулись по всему небосклону, и вода заходила высокими волнами, от которых судно стало беспорядочно трясти и подкидывать. Шкиваемые в нос и борта, засыпаемые брызгами и студимые ветром, ушли мы в ночь.
Наутро, скользнув по палубе в умывальник рядом с кают-компанией, чтобы умыть с лица беспокойную оторопь и хмурь от нескончаемой качки, я увидел картину еще более хмурую. Море было дурным: тяжелые бурые волны в 2-3 метра высотою шли сквозь нас, отчаянно раскачивая судно, горы за Дербентом стояли совершенно зимними – разве что без снега, но и леса были серыми, и камень утесов даже на таком расстоянии отдавал восковым холодом – и ветер свистел и хлестал гребни волн, срывая брызги. Подобное я видел часто и на других морях, но лишь зимой. Отчаянно дурное все же это море – лихое и непредсказуемое осенью.
Между тем чертова качка не утихла по сию пору. Утомила она нас и вымотала страшно. Человеческий организм способен привыкнуть к постоянному колебанию пола, если оно более или менее ритмично. И все равно при этом устает. Когда же качает резко и во все стороны – так, что стальной корпус судна натужно поскрипывает, и вибрирует койка – жить становится совсем проблематично, и организм выматывается вовсе во хлам. Ибо даже сидя и лежа приходится напрягать мышцы, чтобы хоть как-то удержать себя на месте. Сидишь за столом – держись за него и упирайся ногами в пол, чтобы стул не уехал. Лежишь на койке в каюте – снова держись и упирайся, чтобы не возило туда-сюда и не било головой в переборку, и все равно будет тянуть и выкручивать позвоночник. Можно попытаться забыться сном, наглотавшись чаю с лимоном или, что лучше, употребив с коллегами коньячного спирту… но через несколько часов сон твой станет зыбким, а потом и вовсе перейдет в неясную полудрему, наполненную то воспоминаниями, то видениями, то просто тщетными попытками угнездить свое натруженное тело так, чтобы меньше возило и перекатывало.
15.10.04 г. Наше безумное турне по сумасшедшим просторам свихнувшегося моря продолжается. Закрытые решеткой иллюминаторы надолго превращаются в окошки аквариумов. Потом пена слизывает с них стремительно сбегающие струи, и в лабораторию снова устремляется дневной свет. Урчит двигатель и вибрирует корпус. А я не в силах более спать и потому продолжаю свою повесть, раскачиваясь на шатком стуле в такт волнению.
Вчера в ранних сумерках мы дождались наконец прогноза. Гидромет пообещал некоторую вероятность продолжения относительного безветрия. В том числе и в центральной части Моря.
И мы двинулись в эту самую центральную часть.
По пути встали над 100-метровой глубиной и взяли со дна пару дночерпателей мелкой сыпучей ракушки. Там, оказывается, полно всякой подвижной живности, хотя и мелкой: в основном рачки-амфиподы, но все равно приятнее, чем вовсе ничего. Не так уж и интересна в морях, подобных Каспию, жизнь на глубинах более ста шагов вниз. Вернее, разнообразие вполне себе есть и даже чувствуется, но жизнь эта выглядит серой и унылой. Так, снует что-то по дну, да попадется на тысячу дохлых ракушек одна живая. Этих-то живых ракушек мы и выискивали всей научной компанией примерно до полуночи. Есть тут такие моллюски с длинной витой раковиной – пергулы. Тоже мелкие, всего сантиметра по полтора, но симпатичные. Кроме прочего, мы весь вечер пытались отыскать хоть одну пергулу живьем – для последующего генетического анализа. Пустых раковинок навыискивали сотни, а вот живой ни одной не попалось. Зато я нашел и пустым раковинкам творческое применение – постепенно выложил из них на зеленом покрытии лабораторного стола изящную матерную надпись, четко и ясно характеризующую настрой нашей экспедиции в отношении штормового Каспия.
А наутро… Было еще темно и спалось уютно и мирно, когда к нам в каюту зашел по-рассветному хмурый начальник экспедиции Павел Рыбников. Вздыхая озабоченно и тревожно, он изложил нам с инженером Басиным текущую диспозицию, исходя из которой мы подходили к одной из центральных точек полигона, а вокруг снова потихоньку поднимались волны.
Когда же, облачившись в безразмерные оранжевые «роконы», мы вылезли на палубу и заняли свои места на спуск-прием черпака под мелким, но сильным дождем, море уже ощутимо ходило ходуном, вспенивая гребни.
Черпак до дна так и не дошел – подняли с 280 м из 510-ти возможных до дна. Просто на возрастающей качке возникла прямая угроза его оторвать… а это означало бы преступную халатность, скандал в Москве и, кстати, прекращение экспедиции – чтобы не потерять второй, и последний, лабораторный дночерпатель, до сих пор покоящийся на растяжках под фальш-бортом. Потеря черпака и скандал – это на самом деле уже и не существенно. Чудо и невероятная удача, что мы до сих пор этого не сделали. А вот прекращение контрактной экспедиции с новой для нас нефтяной компанией – уже не фунт изюму. Значит, надо штурмовать безумное море до последнего, пока у судна не закончится ресурс. А потом – на веслах до Махачкалы… или куда там нас вынесет без воды, продуктов и соляры.
Конечно, московское начальство в последнем телефонном разговоре через спутник было согласно уже почти на все: сквозь невероятный шквал треска и шороха помех, постоянно пропадая за горизонтом слышимости, большой оранжевый босс предписал «взять хотя бы столько станций, сколько получится – лишь бы взять».
Добавим к этому, что после того сеанса связи на полигоне пока что не взяли больше ничего.
У корабля осталось ресурса хода и жизнеобеспечения еще на четверо суток. И сейчас мы снова бежим сквозь белые гребни и летящую пену куда-то на малые глубины – пережидать очередное дыхание шторма. Почти вся экспедиция спит, вставая лишь по звонку на прием пищи или к вечернему чаю. Зато после чаю начинаем потихоньку шебуршиться, то есть каждый находит себе некое полуосмысленное дело, чтобы убить стремительно несущееся время. Саша с Дашей ведут долгие беседы и курят или читают книжки об отвлеченном, Маша Милютина составляет репетиторские конспекты, чтобы потом – в Москве – читать по ним лекции ученикам. Коля Мюге анализирует на лап-топе старые карты ДНК неведомых нам существ, Паша тоже что-то читает или просто дремлет у себя в каюте на рабочей палубе, а я фотографирую пенные гребни волн, закаты и команду.
За чаем я спросил старпома, куда именно сейчас мы держим путь… он ответил просто: «По волне идем – куда ветер».
Пожаловаться
Комментариев (0)
Реклама
Реклама
Популярные заметки