Дневники

...Мы двинулись за Алексом. Остановились у двери, приготовили гранаты. По команде, Стас выбивает двери, Алекс и Сима бросают гранаты, я выбиваю окно на правой стене прикладом и тут же пригибаюсь. Слышно недоумевающий вскрик, не то женский, не то детский. Гремят взрывы.
- Вперёд, вперёд, вперёд! – звучит голос Алекса.
Они забегают через дверь, я запрыгиваю через окно.
В дыму и пыли видно куски плоти, обломки мебели, следы крови. Раздался пронзительный вопль из комнаты напротив. Влетев в неё я машинально направил оружие на лежащее на полу тело, но не успел нажать на спусковой крючок. Это была женщина. В руках она держала младенца. Он не шевелился, не кричал. Он был мёртв. Я остановился в недоумении. Сзади послышался топот.
- Ты что творишь, идиот? – раздался над моим ухом голос Алекса. Но он звучал словно из иного мира. Послышалась очередь. Женщина затихла.
- Нарушение приказа! Я такого не потерплю! – кричал он.
- Это же женщина! Тут были дети! Мы не сражаемся! Мы убиваем! – кричал Сима.
- У нас есть приказ! – взревел Алекс. - Не выполнишь приказ – умрёшь сам! Ты знаешь правила!
До меня не до конца доходил смысл слов Симы и Алекса… Убиваем…приказ…смерть…женщина…дети… Приказ…зачистить… Зачистка. Это не сражение с противником, это зачистка.
- Вперёд, вперёд! На улицу! Они бегут! Перекрыть им дорогу!
Мы выбегаем на улицу. По ней в панике бежали люди. Кто-то тащил за руку ребёнка, кто-то нёс на себе раненного, кричащего от дикой боли. Выстрелы, взрывы гранат, крики раненых, крики убегающих, звон стекла – всё слилось в единый шум. Шум бойни. Рядом пробежал плачущий мальчик.
- Мама! Мамочка! Мама! МАМА!!! Где ты?!
Он рыдал, он кричал сквозь слёзы. Рядом неслась машина, Стас пустил очередь пробив шины, Алекс бросил гранату. Она взорвалась в метре от машины, отбросив её. Осколки стекла разлетелись в разные стороны, оцарапав мне щеку. Крик мальчика на миг затих. Он испустил раздирающий крик. Я глянул на него. Он закрыл руками лицо. Сквозь пальцы текла кровь. Вздохнув, я выстрелил в него. Крики утихли. Он лежал мёртвый. Мёртвый, как и его мать.
В доме напротив раздался взрыв. Через окно вылетела рука.
- Алекс, веди свою группу на север! Послышался голос Грибы
Мы двинулись за Алексом по дороге. Выйдя на перекресток, мы увидели справа бегущую толпу.
- Не уйдёте, черви! – гаркнул Алекс и открыл огонь. Люди попадали. Слева раздались выстрелы.
- Сука! – Стас начал палить. – Ребята, в укрытие!
Сима перекатился за мусорные баки. Алекс пустил очередь, Сима уловив момент, выглянул и, прицелившись, бросил гранату. Прогремел взрыв.
- За мной! – скомандовал Алекс и, стреляя на ходу, двинулся вперёд. Мы побежали вперёд. Стас, остановившись, пристрелил троих пытавшихся скрыться за углом. Мы добежали до укрытия, откуда стреляли. Там лежало два бездыханных тела, а один качался, держась за то место, где у него совсем недавно была нога и издавал истошный вопль. Алекс заставил его замолчать, проткнув ему грудь штыком.
- Стас, Сима, зачистить дом слева! – приказал Алекс. - Мы займёмся тем, что справа, - кинул он мне. Мы вбежали в избу. В ней было уже пусто. Из комнатки послышалось всхлипывание. Я осторожно заглянул туда. Под кроватью явно кто-то был.
- Выйди из-под кровати! – хотел крикнуть я, но ком в горле мешал говорить. Я подошёл ближе. Не сводя пальца с курка, я пнул ногой кровать. Я бы мог её прострелить, но какое-то странное чувство любопытства заставило меня её перевернуть. На меня смотрела девочка лет восьми. Она была в грязном платьице, волосы были растрёпаны, лицо вымазано в пыль смешанную со слезами. Её покрасневшие полные слёз глаза молили меня не стрелять. Алекс бродил по кухне. Я смотрел на неё. Она ещё раз всхлипнула. Она боялась меня. Её страх и беспомощность привели меня в бешенство. Я нажал на курок. Кровь брызнула мне в лицо, заляпала ствол. Мозги размазались по стенке. Из спальни раздался крик. Алекс ринулся туда. Послышался выстрел. Крики утихли. Мы вышли из дома.
Только сейчас до меня дошло, что было только утро, часов семь. Мы добирались целые сутки. Как же я этого не заметил? Видимо я задремал в вертолёте, а когда проснулся, принял лунный свет, пробивающийся через иллюминатор за солнечный. Поэтому люди ещё в домах. До них ещё не дошёл тот страшный факт, что они обречены. Могли ли они предположить, ложась вчера спать, что эта ночь будет последней в их жизни? А сегодня утром некоторые даже не успеют проснуться?

...Прицелившись я пустил короткую очередь. Солдат застонал и выронив винтовку опустился на землю. Стас рядом палил во всю. Он вопил, захлёбываясь собственной слюной. Я невольно сравнил его с Алексом. А в голове у меня снова стало ясно, как тогда, в деревне. Я с лёгкостью выбирал себе очередную жертву и пускал очередь за очередью поражая цели и машинально сменял магазин, когда в нём кончались пули. Стас выстреляв все четыре магазина, кинул свой автомат и поднял автомат убитого рядом солдата. Но он не успел выстелить. На него накинулся вражеский солдат и выбив автомат, прикладом дал ему в лицо. Выпустив очередь в бегущего солдата обернулся к Стасу. Он был повален наземь, и держал руками дуло автомата, населенного на него. Штык был лишь в трёх сантиметрах от его живота. Противник держал свой автомат посередине и пытался перехватить его, что бы дотянуться до курка. Я побоявшись задеть кого-то из своих, подбежал и полоснул штык-ножом его по руке. Он вскрикнул и выпустил свой автомат. Я замахнулся на него ещё раз, но он перехватил мой автомат и ударил меня ногой в голень. Я упал. Солдат накинулся на меня, прижав мои руки к земле. Его карие глаза пылали гневом, грязные, все в земле, каштановые волосы, были растрёпаны, он был без каски. Я на миг залюбовался его лицом, имевшим грубоватые очертания, но в тоже время обаятельным. Вдруг его глаза широко раскрылись, а рот исказился от боли. Он ослабил мои руки и рухнул на меня. Над ним возвышался Стас державший в руках автомат. Он выдернул штык из его спины и вытащил меня из-под бездыханного тела. Я глянул на Миху. Он сидел закрыв рукой плечо, из которого текла кровь. Лицо его побледнело....

Грузовик уносил нас всё дальше в неизвестность. Прошла уже неделя после того, как наш взвод покинул полевой госпиталь и отправился на грузовиках вперёд. Куда мы ехали, мы ещё не знали. Сперва мы должны были прибыть в какой-то штаб, где получим указания для дальнейших действий. Но пока мы всё ехали, делая короткие остановки, что бы дать ногам походить и размяться.
В нашем грузовике сидело десять свежевыбритых, похожих обезьян перед запуском в космос, парней. Мы были словно клоны: все в одинаковой одежде, с одинаковыми причёсками, почти одного роста и сложения, которое за формой трудно было проследить. Мы сидели молча. Единственное, что нас отличало в этот миг – это выражение глаз. Стас сидел и тупо смотрел в точку, в его глазах была пустота. Я понимал его чувства, потерять близкого друга, это хуже чем умереть самому. Мне сказали, что Стас похоронил его отдельно, возле огромного валуна, как они друг другу клялись. Сева смотрел в пол, Стен разглядывал новую каску, наверно мысленно заговаривая её, от пуль, Ваня сидел прикрыв глаза. Гарри наблюдал как отдаляются деревья, разглядывал убегающую дорогу, глядя через просвет в брезенте, по которому лупил дождь. Глаза его были устремлены вдаль, и в них не радость, а какая-то серьёзность и сосредоточенность. Миха смотрел на нашу брезентовую крышу, наблюдая как по ней стекают капли дождя оставляя следы.
В небе сверкнула молния, рассекая полумрак и озаряя дорогу. Через секунду раздался гром, и эхо грохотом отдалось у меня в голове. Началась гроза. Подул сильный ветер, трепля брезент, и страшно воя. Деревья склонялись к земле, словно умоляя небо укротить свой гнев. Наша колонна двигалась в темноте, рассекая пелену мрака светом своих фар. Порой вспышка молнии озаряла окрестность, а затем слышался возмущённый грохот чёрного неба, недовольного тем, что его тщательные усилия погрузить всё во тьму были разрушены одной игривой вспышкой. Или может оно играло с нами, как кошка с мышкой? Ветер сбивал нас с дороги, дождь хлестал во всю, темнота скрывала все ориентиры. Но тут же небо посылало нам вспышку света, желая поиграть с нами, посмотреть как мы будем барахтаясь в грязи выбираться из ямы в которую влетели, или искать дорогу, с которой сбились, и громко ужасно хохотало. Несколько раз мы выскакивали из машины и по колено застревая в грязи пытались вытолкать её из огромных луж. Два раза мы сбивались с пути, один раз вообще вылетели в поле. Останавливаться было нельзя, иначе наш грузовик бы увяз в этой чёрной жиже.
Так мы проехали всю ночь. Все промокли до нитки, Сева уже начал кашлять, у меня забило нос и текли сопли. Все тряслись от холода. Буря начала утихать, вокруг приятно пахло озоном. Капал лёгкий приятный дождик. Становилось тихо, но ветер словно подшучивая над нами, время от времени дул сильными порывами, заставляя даже Гарри дрожать от холода. Мы ехали в утреннем тумане. Погода была не из приятных. Все мышцы болели, в теле была слабость. Голова гудела, руки и ноги ломило. Мы валялись в грузовике словно мешки с зерном.
Наконец мы почувствовали, что тряска сменилась гудением и плавным быстрым движением. Мы выехали на автостраду. Я отвернул мокрый брезент и глянул наружу. Мы ехали по старой асфальтированной дороге. Местами в ней были огромные ямы, в которых сейчас были лужи, в некоторых местах прямо посреди дороги росла трава. Грузовик подскочил на очередной выбоине и я ударился челюстью об край кузова, прикусив язык. Из глаз потекли слёзы. Я застонал и схватился за щеку. Никто не спешил мне на помощь, и я свалился на пол грузовика. Как хорошо! Отдых…грузовик покачивало, в голове гудело, всё это убаюкивало как нельзя лучше. И несмотря на боль в челюсти и кровоточащий язык, я ,слепив веки, тут же уснул.

- А где сейчас раненые? - спросил я у Грэга.
- Их сейчас осматривают врачи. Они там, - сказал тот махнув рукой в сторону. Я пошёл туда. Какое ужасное зрелище мне открылось! Рядами лежали стонущие искалеченные солдаты, кто-то всё ещё кричал, от боли. Изуродованные тела, куски плоти. Кто-то безнадёжно пытался прикрепить обратно свою оторванную руку, кто-то звал маму. Найти Миху тут было непросто.
- Миха! – позвал я.
- Чего орёшь! Пшёл прочь! Не мешай! Раненым нужен покой! – замахал на меня руками врач в белом халате. Точнее белым халат был в прошлом. Сейчас он был весь заляпан кровью и немного припавший пылью. Перчатки у хирурга были полностью алые, выглядел он устрашающе.
- Извиняюсь, я лишь хотел найти друга…
- Потом, потом, потом! Не мешайте! Все вопросы потом! – нервно отрезал врач.
Я ушёл. В ушах у меня всё ещё застыли крики искалеченных солдат. Перед глазами всё ещё был изуродованный воин, вместо лица у которого была кровавая каша. Меня начало тошнить.

- Да нет…я призывник. Правда у меня был выбор куда идти. Я пошёл в академию. - Помниться мне, как я только вступил в неё.
Привезли нас ночью, посели по казармам. Спать пришлось на ортопедических, будто из стали отлитых кроватях, если моих вообще кроватями назвать.
Наутро после сладкого сна нас разбудил не весёлый сигнал горниста, а дикий ужасный вой сирены. От неожиданности я вскочил и упал с кровати на грязный пол. Почти все последовали моему примеру.
Наскоро одев словно деревянную форму и вколотив ноги в прекрасные ортопедические сапоги, мы высыпались наружу под серое рассветное небо.
- Я здесь для того, что бы сделать из вас, писклявых девчонок, настоящих солдат! – заявил нам грубый хрипловатый голос. Я разлепил сонные не выспавшиеся глаза – и мгновенно проснулся. Мне показалось, что я всё сплю и вижу кошмар: я нахожусь в аду, а передо мною стоит главный дьявол этого ада.
Старший сержант Викус Ратт был специалистом по уничтожению индивидуальности и подчинению чужой воли. Его методы были настолько изощрёнными и разнообразными, что не хватит и месяца, что бы описать хотя бы половину.
Выглядел он тоже впечатляюще: почти двухметровый рост, здоровенная, как у гориллы челюсть, широченные плечищи, огромные, как голова кулаки, мощная грудь, мускулистые руки и ноги. Казалось это был не человек, рождённый матерью, а какой-то инкубаторский выводок. Его лицо было каким-то ненастоящим. Короткая, всегда одной длины стрижка, небольшие, но жутко проницательные, словно рентген глазки выглядывали из под ровных широких бровей, нос был правильной формы, затуплённый на конце, будто срезанный или вмятый кирпичом, скулы были здоровыми, а подбородок выдавался вперёд на несколько сантиметров. Мы тогда боялись и ненавидели его, но если бы не его жёсткая и порой жестокая муштра, мы бы не выжили
- Я старший лейтенант Викус Ратт, и вы должны обращаться ко мне исключительно лишь «Сэр» или «Ваше Величество», - Ратт прошёлся перед строем угрожающе глядя на перепуганных новичков.
- С сегодняшнего дня я ваш отец, ваша мать, ваша вселенная и ваш самый страшный враг, и вы у меня очень скоро пожалеете, что на свет родились. Я растопчу вашу волю. Когда я скажу идти, вы пойдёте, бежать – побежите, стрелять – будете стрелять, не зависимо, что будет вашей мишенью. А прикажу прыгать – будете прыгать, сукины дети. И попробуйте не выполнить приказ! Моя задача – сделать из вас солдат, а значит вколотить в вас дисциплину. А дисциплина – это отсутствие свободы воли, безприкословное подчинение и бездумное выполнение приказов. Большего я от вас не требую.
Вдруг он остановился перед Иджи: ему показалось, что тот дрожит меньше, чем остальные.
- Не нравится мне твоя рожа. Три наряда вне очереди.
- Сэр…
- Ещё три наряда за пререкания.
Старший сержант прошёл немного, но Иджи молчал. Он переваривал полученный первый урок по курсу «Как стать хорошим солдатом» - держи язык за зубами.
Рат двигался дальше и продолжал:
- Сейчас вы только жалкие куски мяса, стоящие и таращащиеся на меняю но я сделаю из этого мяса – твёрдые мускулы, из ваших мозгов – машины, а волю сотру в порошок. Либо вы уйдёте отсюда настоящими солдатами, либо подохните. Хотите выжить – выполняйте мои несложные распоряжения.
Он остановился и обвёл всех взглядом.
- Вам предстоит услышать обо мне много историй вроде той, что я убил и съел новобранца, который отказался выполнить мой приказ…
Его губы расползлись в жалкой устрашающей пародии на улыбку, обнажив два ряда огромных жёлтых зубов…нет, скорее клыков.
-…Ну так эта история чистая правда! – он смачно облизнулся. Мы все тихо застонали и затряслись пуще прежнего. Тогда нам его слова казались чистой правдой.
- Сейчас мы пойдём на утреннюю зарядку, что бы избавиться от жира, накопившегося у вас под нежной как у бабы кожей, - продолжал он, - но прежде мне понадобится несколько добровольцев на не сложную работу. Кто из вас умеет обращаться с программой АDМ – 78?
Двое новобранцев с надеждой подняли руки. Ратт велел им выйти из строя.
- Отлично, ребятки, берите тряпки, вёдра и марш драить сортир! Ненавижу умников. Будете чистить параши до конца месяца.
Тогда я усвоил второй урок: никогда не вызывайся первым и не напрашивайся на работу.
Так потянулись дни военной подготовки. Уже через неделю глаза у нас были налиты кровью из-за катастрофического недосыпания: каждую ночь учебные тревоги, а свободное время занимала подготовка снаряжения а так же внеочередные наряды (я к примеру отделался читкой картошки на офицерской кухне. Нас же кормили в лучшем случае старой кашей).
За месяц мы избавились от всего, что не было костями или жизненно важными органами, но через пару неделю вернулись в свои былые категории за счёт стальных мускулов, - Жак поиграл бицепсом и сжал здоровый кулачище, - и теперь были подготовлены к условиям существования в этой проклятой академии. Нам всем не терпелось попасть на фронт, пусть даже на передовую, но туда бы, где мы могли пустить пулю в лоб своему обидчику. Мы были уверены, что хуже уже быть не может, но, Боже, как мы ошибались! - Жак тяжело вздохнул.
- Мы радовались и бесились, когда узнали, что завершили курс подготовки и покидаем это адское место – академию.
А нас сразу же после учебки отправили на передовую. Бой был страшный. Трупы и куски тел лежали просто горами, земля была пропитана кровью. Лишь половина нашего отряда выжила, но большая часть получила страшные увечья – я чудом уцелел. И ради чего? Что бы лежать тут посреди моря песка, как те два скелета?
Зависла тишина.
- А тебе приходилось видеть, как танк давит людей? – обратился он ко мне. Я отрицательно мотнул головой.
- А я видел. Я слышал их ужасные крики, слышал мольбы о помощи, видел эти страшные, полные боли и ужаса глаза. Моего лучшего друга ранило в ногу. Я спешил ему на помощь, но не успел – гусеницы танка размазали его по земле.
Все выжившие тогда получили Орден за Мужество – железку на верёвочке, утешительный приз. А погибшим присвоили медали За Героическую Смерть. Полнейший идиотизм.

...- Эх, блин, как я за всем этим скучать буду! – тяжело вздохнул Даня.
- Слушай, хорош тут вздыхать! - не выдержал Олег. – И за чем тут скучать?
- Знаешь, это сейчас всё это ужасным кажется, а потом мирная жизнь ещё ого как наскучит, если дожить до неё. Я к примеру уже скучаю за своей коробочкой…
- Какой ещё коробочкой? Это что?
- Это мы так танки называем. Блин. Я ненавидел эту консервную банку на гусеницах. Я проклинал её. А сейчас сижу под палящим солнцем и думаю, как было бы хорошо в неё спрятаться. Вновь почувствовать этот ужасный, но до боли родной запах масла и солярки. Пускай в нём ужасно неудобно, жарко и душно, но как-то приятнее, чем вот так брести по раскалённому песку. И уж куда приятнее, чем лететь на подбитом корабле.
- Я бы никогда не полез в танк. Подбили, наехал на мину, ещё что-то – сразу же крышка! – сказал Шон. - Ты же в нём как в ловушке!
- Да, но с другой стороны, пуля тебе не страшна, и снайпера можно не бояться.
- А де ж твій танчик? – спросил улыбаясь Вова.
- Ну это интересная история. Мы Должны были прибыть в указанный сектор и помочь пехоте в бою. Ну мы приехали, а там ад натуральный. Всё в огне, кругом смерть. Ну наш командир видит – танки не пройдут, скомандовал разделиться на две группы. Одна останавливается и прикрывает, а другая идёт в обход. Ну я был во второй группе. Поехали мы, в сторону, давя на пути отдельные пехотные подразделения. Сопротивления почти не было. И тут видим вдалеке деревню. А там грузовики, бронетранспортёры! И защиты почти никакой. Это был пункт снабжения. Ну мы рванули туда. И давай всех стрелять и давить! Почти так, как тебе Жак рассказывал. Наш танк подбили и у него заклинило башню. Тогда мы принялись утюжить всех и с пулемётов стрелять. В общем деревеньку мы очистили от этих ублюдков, ну несколько домиков свалили, подумаешь!
Даня рассмеялся.
- Ну потом остальные поехали дальше, а нам пришлось остаться – с небоеспособной турелью дальше воевать было бы слишком опасно. Мы вылезли из танка и принялись чинить его – было неизвестно сколько мог продолжаться бой, поэтому надо было привести машину в боевое состояние как можно скорее и присоединиться к товарищам.
Но пока мы копошились с ним, пришло сообщение, что враг отброшен. Нас сказали, что бы мы слегка подлатали танк и прибыли на полевую базу для полной починки.
Решив немного отдохнуть (ведь можно и завтра приехать!), мы решили зайти к местным да поесть по-людски.
Мы пошли было к одному из домов, но вдруг я заметил ЕЁ. Она смотрела на меня. В руках у неё было ведро. Решив помочь ей, а заодно и попить воды из колодца я направился к девушке.
- Девушка, вам помочь?
Она молча сунула мне ведро. Набрав ведро воды, я выпил половину, остальное допили товарищи. Набрав воды снова, я перелил её в пустое ведро и отправился за девушкой, которая позвала меня в дом. Там нас встретила бабуля. Поев у неё, все отправились к танку и начали чинить гусеницу, которую подпортило гранатой и она могла разорваться в любой момент. Под предлогом, что я принесу ещё воды я отправился к её дому.
- Тебе чего? – игриво спросила он.
- Да ничего. Воды ещё хотел.
- Не уж-то колодезная вода понравилась?
- Очень. А есть другая?
- Ну может и есть.
- Родниковая? Покажешь?
Девушка задумалась.
- Далеко он. До родника пол дня идти будешь.
Я набрал воды из колодца и пошёл к товарищам.
Починив гусеницу, мы решили отдохнуть – жара была невыносимой. Бабуля сказала, что неподалёку есть речка, но если мы устали, то можем воспользоваться душем.
Я краем уха слышал, как девушка говорила бабуле, что идёт на речку, и решил отправиться за ней.
Мы вышли из деревни. Вокруг всё было словно покрыто зелёным ковром с небольшими цветными вставками. Она шла по полю, мягко ступая на зелёную траву крепкими загорелыми ногами. Лёгкий ветер слегка развевал её длинные густые каштановые волосы. Она кружилась среди цветов и улыбалась в ответ солнцу, она неслась вслед за птицами и смеялась облакам. Я еле успевал за нею, утюжа поле своими армейскими сапогами. Пот струился по моим щекам, стекая на воротник. Я отстегнул каску и подставил свою голову жарким лучам солнца. Девушка глянула на меня. Я остановился вытирая пот с лица.
- Раздевайся! – крикнула она мне, - жарко ведь! – и рассмеялась.
Я сел на траву и принялся стягивать с себя пропитанную потом форму. Обнажив грудь и сняв с опухших ног сапоги взял одежду и последовал за своей спутницей. Трава колола ступни солнце беспощадно пекло, а ветер обдувал капли пота. Я слишком отвык от контакта с природой сидя в своём вонючем танке. Девушка подбежала ко мне.
- Дай каску померить, солдатик! – игриво сказала она.
- Не, низя, не положено.
- Ну да-а-ай!
- Не-а.
Она вцепилась руками в каску, но я крепко держал её в руках. После тщетных попыток завладеть моей каской она выпустила её и побежала рвать цветы. Когда я приблизился к ней, она с лёгкостью мотылька порхнула ко мне и, надев мне на голову венок, поцеловала в небритую щеку. От неожиданности я застыл на месте и уставился на неё. Девушку рассмеялась, обнажив свои зубки, потом показала язык и, выхватив из рук каску, метнулась прочь. Я попытался её догнать, но бежать с вещами в руках босыми ногами по траве оказалось не так-то просто. Показав кончик языка, она напялила на голову каску и начала носиться по полю и кричать что попало. Я, пыхтя и ойкая, едва поспевал за нею, теряя по ходу вещи и загоняя в пятки колючки.
Вдруг она остановилась. Подойдя к ней, я с удивлением обнаружил, что мы находимся на утёсе, а внизу бежит речка. Дальше открывалась безграничная степь, которая простилалась аж за горизонт.
- Идём сюда, солдатик! – поманила меня за собой моя необычная спутница. Мы спустились берегу реки. Она сбежала вниз и стала смеясь рассматривать своё отражение в воде. Я положил свои вещи на землю и направился к ней. Она вскрикнув отпрыгнула в сторону и уронила каску в воду. Изрыгая ругательства, которые моментально пришли мне в голову, я нырнул за ней. Вода показалась мне ужасно холодной. Толи оттого, что я нагрелся на солнце, а может оттого, что не мылся больше месяца. Тело словно пронзила тысяча иголок. Схватив каску, я фыркая полез на берег. Девушка смеялась глядя как я вылажу из воды и ежусь от ветра. Я сердито глянул на неё и она почему-то рассмеялась ещё сильнее. Отряхнувшись, я сел не берегу. Прохладный ветер заставлял меня ёжиться, но солдатская закала позволила мне привыкнуть к нему и расслабившись лечь на разложенные вещи отдохнуть.
Небо было ослепительно голубым. Такого прекрасного голубого неба я не видел никогда. Медленно плыли кучерявые белоснежные облака, лениво подгоняемые ветром. Жаркое солнце пекло мне грудь, искрилось на воде и заставляло жмуриться. На миг я забыл обо всём. На мгновенье весь мир перестал для меня существовать. Были лишь я и небо, с его бесконечными пушистыми облаками, да неутомимое солнце и плицы, которые порхали под облаками и, наверное, даже не осознавали своей свободы. Мне захотелось взлететь к ним, вознестись к облакам, прорезать их и лететь всё выше и выше, сколько хватит сил и не смотреть вниз, не оборачиваться на будничную, серую никчёмную жизнь. Мне надоели все проблемы, надоела война, надоели ложь, лицемерие, боль, муки и человеческое горе, которые были её верными спутниками. Надоело всё в этой грёбаной жизни. Хотелось улететь прочь, куда угодно, лишь бы подальше от всего этого.
От мечтаний меня отвлёк всплеск воды. Я приподнялся, опёршись на локти. На берегу лежала её одежда. Она же, подобно речной нимфе или прекрасной музе Аполлона, плыла по реке, рассекая речную гладь сильными загорелыми руками. Заметив меня, она улыбнулась и нырнула. Стараясь игнорировать импульс, который зародился у меня где-то чуть ниже пояса, я прикрыл лицо каской и попытался задремать. Однако с каждым всплеском импульс становился всё сильнее, и что бы не выдать себя мне пришлось перевернуться на живот. Равномерное дыхание ветра… жизненное тепло солнца… ритмичные всплески воды… нежный аромат трав… казалось, я попал в Рай. Я полностью расслабился, моё дыхание успокоилось, удары сердца стали ровными и тихими. Но как только я задремал, несколько холодных капель упало на мою спину. Я сердито поднялся и обернулся.
Передо мной стояла не девушка – богиня. Она была прекрасней ангела, казалось прекраснее её я ещё ничего не видел. Вода стекала по её гладкому смуглому от загара телу, струилась с массы мокрых вьющихся волос. Она отряхнулась ещё раз и склонила голову набок, отжимая рукой вьющиеся пряди. Я посмотрел ей в лицо и встретил весёлый ничуть не смущённый взгляд карих, а сейчас казавшихся мне чёрными, как ночное небо глаз. Её чёрные ресницы не опустились и не затрепетали под моим голодным солдатским взором. Я не мог оторвать от неё взгляда. Её медное лицо, коричневые глаза, чёрные от воды вьющиеся волосы, упругое молодое тело – всё излучало нежность, ласку но в тоже время юную силу, необузданную энергию и неземную красоту. Её нежная шея, ровные сильные плечи, молодая упругая грудь, упругий ровный живот, красивые широкие бёдра и длинные красивые сильные ноги заставили моё сердце колотиться со страшной силой.
Моё дыхание участилось, а в груди пересохло. Я громко сглотнул. Девушка весело рассмеялась. Её звонкий громкий весёлый смех вызвал у меня невольную улыбку. Я почувствовал, как густо заливаюсь краской. Меня бросило в пот.
- Ну что уставился, солдатик? – спросила она, смеясь, - понравилась?
- Ага, очень, - ответил я, беря себя в руки, и улыбнулся, - очень.
- Хмм… - незнакомка с интересом глянула на меня. Видимо не ожидала такой реакции. – И что?
- А ничего. Одевайся, скоро темнеть начнёт.
В её глазах промелькнула тень обиды. Она отвернулась и пошла к одежде. Я сидел глядя на её красивую загорелую спину, стройную талию и упругую аппетитную попку. Поймав себя на мысли, что хочу её, как говориться, здесь и сейчас, я встал и пошёл к воде, что бы охладить свою разгорячённую голову. Кровь закипала, внутри всё кричало: «Возьми её!», но я не хотел этого делать так. Ждал какого-то знака. Взглянув на неё, я вдруг поскользнулся и шлёпнулся в воду, окатив её брызгами.
Она сначала сердито вскрикнула и начала бранить меня, но потом, наверно увидев моё виноватое лицо, снова звонко рассмеялась. Улыбнувшись ей, я вылез из воды и подошёл к девушке. Она позволила моим рукам обнять её за нежную талию. Ни говоря ни слова мы прижались друг к другу и наши губы слились в едином нежном поцелуе. Несколько минут наши губы не отпускали друг друга. Вдруг отстранившись она отвернулась и глянула на воду, будто ища что-то. Мои руки скользили вверх по её спине, гладя нежную кожу, и зарылись в её прекрасные волосы. Я смотрел на небо, в небо, сквозь него пытаясь найти ответ на волнующий меня вопрос.
Я почувствовал, как её руки скользнули по моей груди и обвили мою шею, я взглянул ей в глаза. Они были прекрасны как ночное небо, нет, даже прекраснее его, глубже необъятнее, они вмиг поглотили меня. Сжав друг друга в крепких объятьях мы вновь сошлись в страстном поцелуе, и до конца дня для нас больше ничего не существовало, кроме её необычных глаз, глубине которых я нашёл то, чего так долго искал, но не мог найти; и наших слившихся воедино тел, гонимых страстью.
- Это всё конечно интересно, но как ты, чёрт возьми тут оказался? – спросил Олег.
- Ах да, - улыбнулся Даня, - на рассвете я вернулся к деревне и обнаружил, что танк наш догорает на выезде из деревни а всюду шныряют вражеские солдаты. Пришлось драпать. Когда я вернулся до базы, то узнал, что наши войска были уничтожены ночью и никто кроме меня не спасся. Вот так меня спасла любовь. Ну а потом меня направили сюда, принять участие в наступлении на Гуаг. Я управлял одной из бронемашин. Вот это было реально ужасно. Я думал, что сгорю в ней. Чудом спасся.
- А с девчонкой что? – спросил я.
- Не знаю. Я ушёл, когда она ещё спала. Не хотел будить. Какая она была прекрасная, когда спала! Надеюсь с ней всё в порядке…кто знает, что с ней могли сделать эти ублюдки?...

Он вышел из небольшого полуразваленного домика. На стенах были многочисленные следы от пуль, в крыше была огромная дыра от снаряда, одной стены вообще не было. Окна домика, а точнее нескольких стен, которые от него остались, были кое-как заделаны тряпками, что бы хоть как-то спастись от холодного ветра и шальной пули, дверь подпирала палка.
Мальчик лет десяти пошёл к колодцу. Этому колодцу было лет двести, а то и больше. Его вырыли, еще когда не было центрального водоснабжения, а теперь, когда станция была разрушена, он стал единственным источником воды.
Вдали гремел бой. Взрывались снаряды, трещали пулемёты и автоматы, доносились душераздирающие отчаянные вопли раненых и крики сражающихся. В небе летали мелкие истребители и штурмовики.
Недавно бомба одного из них упала и убила его бабушку. Теперь остались лишь он и его маленький брат Петя. Повсюду валялись тела убитых. Всего в деревне оставалось около двадцати человек. В основном это были либо дети, либо старики. Возле деревни уже месяц велись ожесточённые бои. Вокруг всё было усеяно пулями, гильзами и осколками от снарядов. Неподалёку стояло несколько сгоревших танков. На глазах у Кости один танк подожгли из огнемёта, и оттуда выполз ужасно обгоревший и вопящий от невыносимой боли танкист. А когда огнемётчику оторвало ногу гранатой, и он истёк кровью, Костя осторожно прокрался и стащил с него огнемёт. За соседним огородом валялся разбитый истребитель. Костя из окна наблюдал, как он падал весь объятый огнём. А потом из него вылез окровавленный пилот. Он побежал к его дому, но подорвался на гранате, которая не сработала вовремя и лежала в земле. Ступня пилота упала у Кости в огороде.
Мальчик привязал солдатскую каску к верёвке и начал опускать её в колодец – ведро куда-то отнесло взрывом ещё на прошлой неделе. Вытащив воду, он вкинул в каску собачью лапу, лук, укроп и немного гречки. Разведя огонь под каской с помощью огнемёта, он принялся варить суп. На завтра у него оставалось лишь совсем чуть-чуть крупы, дохлая собака уже начала гнить и Костя задумался над тем, какое на вкус человеческое мясо. Обугленный танкист выглядел даже аппетитно, если не смотреть на его ужасное обгоревшее и искажённое болью лицо.
Бульон был готов. Костя снял каску с огня и отнёс Пете. А сам вернувшись наколол лапу на штык и принялся обжаривать мясо.
Вдруг он услышал голос Пети:
- Папа! Папа вернулся!
Костя вскочил на ноги, уронив мясо. Сжимая штык-нож в руке, он побежал к дому. Там стоял солдат. Ничего хорошего это сулить не могло. Как-то к ним уже прибегали солдаты. К счастью бабушка успела спрятать маленького Петю, а её солдаты не тронули. Тогда Вани дома не было. Он пошёл к соседям за крупой и стал свидетелем как солдаты скрутив соседскую девочку Ину по очереди долго насиловали её, а потом забили до смерти. А её братика просто задавили сапогом. У кости до сих пор в ушах стоял её крик и стоны боли. А когда-то, когда не было войны, они вместе гуляли, а их родители умилялись и говорили всем, какая растёт красивая пара. Костя возненавидел всех солдат.
Правда у этого форма была другая.
- Мальчик, есть кто из взрослых? – спросил он у Пети.
- Ага, мой бгат Кофтя. Он больфой. А ты мой папа?
- Нет, но он передавал тебе привет, - улыбнулся солдат. – А где Костя?
Костя притаился. Он знал, что солдат врёт. Папу и маму забрали на фронт, когда война только началась. С тех пор от них не было ни единой вести. Хоть бабушка и уверяла мальчиков, что папа с мамой живы и даже читала их письма, Костя знал, что она их обманывает, и сам иногда видел, как она пишет эти письма и плачет по ночам. Но зачем врать солдату?
- Ты, наверное, и есть Костя? Можешь не прятаться, выходи.
Костя испуганный и удивлённый вышел из своего укрытия. Он был невысок, волосы на голове, некогда тёмно-русые, теперь были все в грязи и ужасно запутались, карие глаза смотрели прямо в глаза солдату. Худощавый, он стоял прямо, расправив свои худенькие детские плечики и гордо вскинув голову. На нём была старая грязная и местами порванная рубашка и ужасно потёртые рваные шорты. Костя с интересном рассматривал солдата. Тот бы модой, среднего роста, с короткими светлыми волосами и карими с изумрудным оттенком глазами. Лицо у него было худое, но всё же не утратило нежных женских черт. Форма на нём была изношенная и потёртая, а справа под грудью была пропитана кровью. Ботинки просили есть, а каски вообще не было. Вид у него мягко говоря был жалкий и потрепанный, однако он улыбался, хоть в глазах мелькала тень тревоги.
- А ты меня не боишься, - сказал солдат.
- А чего тебя боятся? Кроме смерти и боли ты мне больше ничего не сможешь причинить. Боли я уже столько натерпелся, что почти привык к ней, а смерть сейчас будет даже приятнее такой жизни. Не сегодня так завтра. Живу только для брата.
- Тогда бери брата и побежали. Нужно найти место, где можно будет спрятаться. Мы отступаем. Проведи меня к убежищу.
- Я тебе помогать не буду!
- Мы получили приказ, ни в коем случае не отдавать деревню врагу. Но сражаться нет смысла. Противник слишком многочисленный. Поэтому, что бы не отдать ему эту несчастную деревню, мы её уничтожим, а всех жителей убьём.
- Ну так убей нас! – закричал Костя.
- Да вот видишь ли, мой автомат заклинило, а пистолет доставать неохота. Так что давай уговор: ты помогаешь мне, спасти мою жизнь, а я сохраню ваши. Отступив к укреплениям, мы всё равно не спасёмся. Нас окружат и расстреляют из миномётов. Нужно удрать куда-то в лес, если тут таковой есть. Я не собираюсь просто так умирать непонятно для чего. Ну что, по рукам? Подумай о братике.
Немного подумав, Костя согласился.
- Да не тащи ты огнемёт, - сказал солдат, - он тебе не поможет. Вон, подбери тот автомат. Братика я сам понесу. Беги вперёд, показывай дорогу.
Костя схватил автомат и побежал под грохот взрывов. Над ними пролетел штурмовик устрашающе ревя. Вдруг позади кости раздался взрыв. В ушах зазвенело. Он упал на землю. Кашляя от пыли, он подполз к лежащему солдату. Тот сжимал Петю в руках. Костя глянул на брата и застыл в ужасе. Пол головы у него отсутствовало. Кровь вытекала как опрокинутого стакана. Солдату оторвало пол безымянного пальца, который касался головы мальчика.
- Прости…. – прохрипел он.
- Чего разлёгся? Бежим!
И мальчик помчался что было сил.
- Куда ты бежишь! – кричал, перекрикивая нарастающий шум солдат, всё ещё сжимая бездыханное кровоточащее тело мальчика, - там де холмы! Нас там убьют!
Ничего не отвечая Костя мчался всё дальше к холмам. Несколько пуль просвистело совсем близко. Мальчик всё бежал не оборачиваясь. Взбежав на холм, он остановился перевести дыхание и молча указал рукой на лес вдалеке.
Солдат кивнул и побежал дальше, Костя за ним.
- З этим лесом будет озеро. Похороним Петю там. А как тебя зовут?
- Зови меня Гаем.
Добежав до леса, они уселись под деревом, переводя дыхание.
- Что ты теперь будешь делать, Гай? Ты ведь теперь дезертир.
- Знаю. ну я ещё не придумал. Наверное буду скитаться по этому обезумевшему миру и убивать всех, кто станет на пути. Буду отдавать дань этой войне. И она возможно пощадит меня. Хочешь, идём со мной. Я вижу твои глаза. Они жаждут мести. Но постой. Будь выше этого убивай не ради мести, не ради смерти, но ради жизни. Мстить тебе уже некому, поверь. И терять тебе нечего. Идём со мной, и давай вернём себе всё, что отнял у нас этот жестокий мир, возьмём у него всё, что захотим. Я покажу тебе истинную сущность этого мира.
Глаза Кости покраснели. Слёзы потекли по щекам. Рука мальчика взяла солдатскую руку.
- Я буду с тобой, - прошептал он.
- Ты уверен? Ты пойдёшь за мной через огонь и воду? Пройдёшь со мной любые испытания?
- Да, - еле слышно ответил мальчик, - идём, я проведу тебя к озеру.

…- Я не какой-то новичок, я пороху уже успел понюхать. И повидал за свою солдатскую карьеру немало. Вкушал сладкий вкус победы и чувствовал горечь поражения. И скажу, что ты не почувствуешь всей сладости, пока не испробуешь всей горечи. Ты ещё абсолютно ни черта не видел, сопляк. Думаешь, убил двух - троих солдат и уже герой, да? Возомнил себя бывалым воином, ветераном? Да что ты знаешь о жизни? Да что ты знаешь о войне? Что ты знаешь о страданиях людей? Ты не видел настоящих сражений, не видел настоящей жизни. Ты не сидел в окопе под многочасовыми обстрелами артиллерии, когда твои товарищи сходили с ума, ты не находился по пояс в грязи, когда вокруг тебя лишь гниющие трупы! А заешь ли ты, что такое остаться одному, когда вся твоя рота гниёт в траншеях?
Ты наверно думаешь, что я всегда был таким грубым, жестоким, самоуверенным, резким и безжалостным? Ты ошибаешься. Я не всегда был таким, каким меня слепила моя безжалостная злосчастная судьба. Я любил читать, обожал романы, стихи, поэмы. Я был романтиком, любил грезить, глядя на луну, писал стихи, а моё проклятое сердце жаждало приключений. И с началом войны я вступил в армию. Правда звучит похоже на «вступил в дерьмо»? Ха-ха, да армия это дерьмо. Огромное болото, попав в которое уже нельзя выйти. Трясина затянет тебя, и ты захлебнёшься дерьмом. А потом начнёшь гнить и станешь с ним единым целым, и оно всё будет глубже и шире…пока не поглотит всё. Да, а тогда я искал романтики сражений, хотел себе что-то там доказать. А что я нашёл? И что доказал? Чего же я добился? Смерть, разрушения, голод, холод и грязь. Увечья и боль.
Первое, что во мне умерло, это жалость. Я попал в роту солдат вовсе не таких, о каких читал в книгах. Это не были благородные защитники родины, славные воины своей отчизны, смелые герои. Это были грязные, грубые, аморальные подонки-солдафоны. Единственной радостью для них была выпивка и удовольтворение похоти. А некоторые развлекались избивая пленных, доводя их до смерти. Я был самым молодым в роте.
Помню мы получили задание зачистить деревню. Налетев на неё внезапной атакой мы застали всех врасплох. Было часов шесть, утренний туман был настолько плотный, что не было видно дальше своего роста. Мы врывались в дома в дома и убивали беззащитных людей. Убивали всех.
"Чёрт, что-то это мне напоминает", - подумал я с горькой усмешкой.
- …а одна женщина имела неосторожность варить с утра еду. Так её голову засунули прям в кастрюлю с кипящим варевом и держали до тех пор, пока её крики не утихли и она не перестала дёргаться.. девушек насиловали на их же кроватях, маленьких детей давили сапогами. Некоторых сжигали в их же домах, подперев все окна и двери. А если кого-то из наших ранили, то обидчику находили наказания поизощрённей и жестокости пределу не было. Кого-то распинали на столбе, кого-то живьём закапывали, а некоторых сажали на кол, не жалея сил на вырывание ямы и подготовку кола. Кому было впадло заниматься такими приготовлениями, то свои жертвы просто забивали до смерти.
Самый большой садист нашей роты Мак имел при себе палку с торчащими гвоздями, которой он любил пытать привязанных к столбу жертв. А его друг Хэн проделывал это с помощью плётки. Я тогда сам чуть не стал его жертвой, когда просто пристрелил деда, который вопил от того, что ему отрезали уши и истекал кровью.
От ужасных криков боли и мучений тошнило, я думал, что сойду с ума. А когда крики утихли, и рассеялся туман, предо мною предстала картина полного разрушения. Сожжённые дома, обугленные, избитые, порезанные или просто расчленённые тела, искажённые от боли лица. Кое-кто ещё продолжал тихо стонать. Я еле удержался, что бы не пристрелить их – Хэн пристально следил за этим.
А уже через месяц мы заняли передовую вражескую позицию. Глубокие траншеи были буквально завалены трупами. Их кости трещали под ногами, кругом бегали крысы. Меня стошнило, когда моя нога застряла в чьём-то прогнившем животе, и руки мертвеца судорожно зашевелились.
Постоянные дожди сделали из этого места сплошное болото. Когда же дождь прекращался, всё укутывалось в плотную пелену тумана. Кости ломило от сырости, и холода. Вода кругом цвела и плесневела, и нам пришлось использовать в качестве выпивки спиртное: вино, водку, ром - всё, что мы могли найти в запасах.
Около двух недель все только тем и занимались, что бухали и дрочили. Мой дневник раскис, и я начал свыкаться с их образом жизни. Я становился таким же, как они, медленно, постепенно, но неизбежно.
Но одной туманной ночью нас разбудил грохот артиллерии. Наскоро найдя себе убежище, под свист снарядов мы попрятались, позабивались в свои норы, как крысы, которые нас окружали. Взрывами раскидывало грязь и останки гниющих трупов, выворачивало их внутренности. Я зажмурился и зарылся в грязь. А когда обстрел окончился (казалось, он длился целую вечность), на нас ринулся враг. Бой был более чем жестоким. Выстрелов почти не было. Туман был настолько плотным, что всем приходилось драться врукопашную. Мы отбились, наверное, лишь благодаря жестокости, а так же благодаря Маку и Хэну. Но не успели мы прийти в себя и, обрадовавшись отступлению врага, заняться ранеными, как вновь посыпались снаряды. Мы попрятались, бросив раненых на произвол судьбы. Было ужасно слышать их крики о помощи. Я напился, зарылся поглубже в землю и уснул, под страшный рокот взрывов и вопли умирающих.
Проснулся я оттого, что на меня наступили. Меня засыпало грязью и моё тело приняли за мёртвое. Выкарабкавшись я вскарабкался на возвышение и осмотрел наши позиции. Мы находились в лабиринте траншей, имевшем форму круга. Вокруг было несколько рядов колючей проволоки. Я ободрал себе ногу, запутавшись в ней, и теперь она ужасно болела, а рана начала гнить. От вида трупов запутавшихся в этой проволоке стало дурно и меня снова стошнило. Стоны раненых ужасно давили на мозг. А Мак с Хэном не упустили возможности поразвлечься. Они забивали раненый врагов своими любимыми пыточными средствами, заматывали в колючую проволоку. Они называли это мумиями по-армейски.
Кругом шныряли крысы и поедали свежие трупы. Вдруг среди раненых послышался стон. Я в испуге оглянулся. Оказалось, что это был Дойл. Ему осколок попал в шею и его парализовало. Он мог лишь говорить. Одна из крыс обглодала его безымянный палец, а он даже не почувствовал. Притащив его к медчасти, я снова вырвал от ужасного запаха. Многим снарядами поотрывало конечности и раны начали гнить. Я положил его, окутав в брезент, что бы защитить от влаги и сырости.
По рации нам сообщили, что частые дожди сильно затруднили передвижение войск и подкрепление задерживается. К счастью враг тоже больше не шёл в атаку. За то участились обстрелы. Количество раненых росло, укрепления таяли словно снег, дожди размывали траншеи, и прятаться было больше негде. Рация была уничтожена и мы оказались абсолютно отрезаны от мира. Живые лежали среди мертвецов. Мы постепенно сходили с ума от безвыходности. Наконец выстрелы прекратились. Мы вновь собрали всех раненых, которые ещё подавали признаки жизни и могли быть хотя бы восстановлены (остальных мы добивали, что бы не мучались) и занялись врачеванием, кто как умел. Я подошёл к Дойлу.
- Как ты?
- Уже лучше. Смотри, я уже могу пальцами немного шевелить.
- Молодец. О, и ногами тоже? Так скоро уже ходить сможешь! Ещё и спляшешь нам.
- Да, и ногами пытаюсь, да только я плохо чувствую. Покалывает и всё.
Вдруг мне показались странными движения его ног. Они были в разных местах. Откинув брезент я увидел нечто ужасное. Я еле удержался от крика, к горлу подошла тошнота.
- Что там? – спросил Дойл.
- А, ничего, не смотри, не напрягайся! – крикнул ему я, но было поздно.
Он приподнял голову и увидел своё тело. Ноги были наполовину съедены крысами, пальцы на руках обглоданы, наверно это и вызывало «покалывание». Несколько крыс уже принялись за его живот.
Отчаянный дикий крик боли и ужаса вырвался из уст Дойла. Я стоял в оцепенении. Я смотрел как он дрожит и кричит от боли, разумется не физической. Мне не оставалось ничего как вскинув автомат утихомирить его. Я убил своего единственного друга.
Через несколько дней обстрелы возобновились. Единственным спасением было напиться и забыться. Одурев от спиртного кто-то впадал в полную апатию, кто-то пускал себе пулю в рот, что бы его не постигла участь его гниющих товарищей, кто-то впадал в спячку.
А когда остались лишь одни изувеченные да сошедшие с ума, обстрелы прекратились. Нас просто бросили на произвол судьбы. Казалось, весь мир покинул нас. Некоторые решили покинуть это переполненное смертью забытое богом место, но мне это казалось равносильным дезертирству. Подумать только! Я тогда думал ещё о чувстве долга. Я остался один, среди гниющих трупов и ещё живых, но уже не живущих товарищей, да крыс.
Мои сапоги раскисли, одежда превратилась в мокрые тряпки. Я остался совершенно один и просто сидел и плакал, как мальчишка. И почему-то по иронии судьбы, в день, когда я собирался покончить с собой, они пришли. Шли люди, которые даже не знали, что здесь были мы. Командование даже не подозревало, что тут остался хоть кто-то живой. Вот так вот.
С тех пор я не боюсь смерти. И плакать мне тоже больше не удавалось. Я боюсь лишь двух вещей: оказаться на месте тех, гниющих истерзанных солдат, и потери близкого человека, поэтому у меня нет друзей. А если ты всё ещё веришь в романтику, веришь в то, что после войны заживёшь как раньше, то ты полный кретин.
Хотя как знаешь. Ты можешь жить в своём мире и, находясь в своём придуманном искусственном мире прятаться от реальности. Но всё равно рано или поздно реальная жизнь постучится тебе в окно.
Так что будь готов к этому. Кончай жить сказками и оглянись вокруг. Что ты видишь? Что? Где твои герои? Где? Они уже все, брат, гниют в земле. И это вовсе не романтично, когда нарядом выворачивает кишки или когда под гусеницей танка хрустят ломаясь кости. Нет ничего красивого, когда миной отрывает ногу по самое колено, или пулемётом простреливает голову и мозг разлетается на несколько метров, или когда прикладом разбивают лицо и выбивают все зубы. И при этом не играет никакой трагичной музыки как в фильмах. Слышны лишь вопли раненых и умирающих, грохот выстрелов и взрывов да свист пуль.
А бывает, сидишь себе в окопе, как ни в чём не бывало и тут хлоп! Ты даже не заметишь как снайпер прострелит твою тупую башку. Я уже навидался таких героев как ты.
Рота шла в атаку. Но дзот косил их и один решил погеройствовать – закрыл собой пулемёт. Думаешь, он спас своих товарищей? Да через минуту они все были мертвы. Ему повезло, что он не видел этого. Для себя он умер героем. Да вот только врядли кто-то об этом расскажет его близким, если они у него ещё есть.
- А ты?
- А что я? я был в том дзоте. Я его и прикончил. Я не из тех, кто восхищается противником или же ненавидит его и старается искоренить всех врагов. Я просто солдат. Я воюю с такими же солдатами. Поэтому скажу, что тот парень умер как солдат, а про героя пускай писатели решают. И скажу, что вы закончите, так же как и тот парень или ещё более бесславно, если не выкинете из головы всю эту чушь. Я повидал многое, поверьте мне. Забудьте о глупостях, мол не обстоятельства творят человека, а человек обстоятельства.
«Боже, куда его понесло?»- подумал ****
- Всё это фигня. Нас сотворила природа. И мы её изменить не можем. За то она нас может изменить. Единственный компромисс – это полной уничтожение. Изменить мир нам не под силу, за то под силу уничтожить. К этому катится человечество. Типа уничтожить старый мир и создать новый, лучший. Но ничего не выйдет, - глаза №№ странно заблестели, - а знаете почему? – фанатичный блеск усилился, казалось изо рта вот-вот пойдёт пена. - Потому, что мы часть этого мира. И мы несём в себе пережитки старого. Если уж уничтожать, так уничтожать! И тогда вообще ничего не останется.
Поймите, - обратился он ко всем, - мир не настолько прост, как вы думаете - он намного проще, он элементарен, как всё гениальное. Потому, что бы жить в этом мире надо стать проще. Выкинуть из головы всё ненужное и действовать по основным законам природы. Лишь так мы сможем возобновить равновесие, которое было нарушено много веков назад с появлением цивилизации. Но кажется я увлёкся. Я лишь хотел сказать, что не стоит слишком много думать и фантазировать. Нужно всего лишь делать то, что тебе подсказывает твоя природная сущность называемая интуицией. Забудьте о чувствах – здесь, на войне они вам не нужны. Следуйте моим несложным указаниям и останетесь вживых.

Небо

Солнце светило ярко, но теплом делилось слабо, словно жалея его, приберегая его не потом, для лета. Небо было почти безоблачным, кое-где белели клочки облаков, разорванных порывами могучего ветра. Деревья под его дуновениями наклонялись, сердито скрипя ветками, а когда он утихал, вновь расправлялись и подставляли свои ветви под солнечные лучи. Вдруг на белом лоскутке облачка зачернели две фигурки. Они двигались, словно связанные невидимыми нитями, их движения были почти синхронными. Птицы летели, кружась высоко в небе и, казалось, сейчас утонут в облачной пене. Они рассекали крыльями небесную гладь то пикируя вниз, то вздымая вверх, то просто паря и танцуя с ветром, который лихо посвистывая кружил в своём танце облака. Наконец птицы плавно опустились на ветвь безлиственного дерева. Она подняла правое крыло и принялась вычищать его, а Он сел слева и провёл свои клювиком у неё по голове. Прошло несколько мгновений. Послышался шлепок, просвистел камень. Он расправил крылья закрывая её. Раздался пронзительный крик. Проходящая мимо барышня начала бранить убегающих со смехом мальчишек.
Он лежал на снегу, окрашенным в алый цветы, широко раскрыв глаза не то от боли, не то от удивления и тяжело и часто дышал, слегка подёргивая лапкой и крылом. Она в недоумении и тревоге металась рядом, издавая странные звуки, средние между писком и жалобным урчанием.
Он закрыл глаза, перестал трепыхаться, но дышал всё так же тяжело, хотя с каждым вздохом всё реже и реже. Она замерла в молчании…
…Солнце ослепительно улыбалось, отражаясь на серебристом снегу, но улыбка его больше не грела. Небесная голубая гладь манила к себе своим спокойствие, своей глубиной, чистотой. Ветер разогнал все тучи и скрылся где-то за горизонтом. Казалось ничего не нарушало той статичности и покоя…
Вдруг в синем океане неба что-то промелькнуло
…Он лежал на снежном полотне посреди красного пятна. Он молчал…
Вдали промелькнула стайка птиц
Она кружилась в небе. Она улыбалась Солнцу, Она спешила к Ветру.
Она улетала.