Дневник Кати.
1 марта. Утро. Хочу написать, что случилось вчера. Как обычно, лежала на диване, рассматривала потолок, видя только Игоря и наши с ним дни, а вокруг меня ничего не интересовало, внешний мир перестал существовать, ведь в нем уже нет и никогда не будет ЕГО, а без него мне ничего здесь не нужно. Вдруг слышу: удар, разбивается стекло в моем окне, забыв, что меня это не интересует, вскочила, подошла, а там мальчишки балуются, у нас второй этаж, кинули камень, увидели меня и наутек. Двое, лет семи. И свежий уже весенний ветер забрался в мою комнату, дверь растворилась, и начался сквозняк, он трепал волосы, я вдруг увидела, что там солнце ярко светит, снег уже начал таять, деревья все в инее, а под крышей блестят сосульки, и мне захотелось стать прежней, способной радоваться природе, как дети. И я заплакала, впервые за эти месяцы апатии, и долго рыдала, жалея себя, жалея его, понимая вновь, что ничего не изменишь, и бессмысленно жить прошлым, а потом злилась на него страшно — как он мог так поступить? Да, это был несчастный случай, но он должен был быть осторожнее, сколько раз я просила его не гонять, да и вообще не кататься! Он ушел, а я — осталась! Ему теперь хорошо, а я почему должна страдать из-за него? У всех весна, одна я сижу в этом склепе и схожу с ума, все осточертело здесь: и беспорядок, и обои эти зеленые, его фото, вещи, паутина на потолке в углу, это дурацкое покрывало, засохший цветок, плюшевый мишка — его подарок, не могу больше это видеть! И тогда я взяла мешок и сгребла туда весь этот хлам: все его вещи, грязную посуду, цветок, мишку, письма, открытки, я перебрала все, что могла, отыскала каждую мелочь, которая меня раздражала, и выбросила все к чертовой матери. Но мне показалось мало, и я сорвала обои, какие получилось отделить от стен, и тогда пришлось выбираться в магазин за новыми, но тут на меня напала жуткая лень, думала так оставить, но уж больно вид казался страшным, пришлось-таки идти. Для этого нужно было забраться в душ и одеть потом что-нибудь человеческое, чтобы не пугать прохожих. Долго не удавалось расчесать толком волосы, и все время из зеркала на меня смотрела какая-то незнакомая взрослая женщина с большими грустными глазами и опухшими от слез веками - ничего не осталось от той легкомысленной жизнерадостной дурочки, какой я себе нравилась когда все было, но ничего еще не было. Так вечером я оказалась в магазине с обоями, тогда как еще утром этого обычного, мне думалось, дня и представить не могла, что меня сюда занесет. Долго выбирала, наконец решилась взять бежевые с мелким нежным узором. По пути услышала музыку в чьей-то машине, и решила дома продолжить. Так что теперь у меня много обоев, и нужно что-то с ними делать.
4 марта. Обои на стенах, в квартире порядок, не знаю, насколько меня хватит, моего ускользающего, капризного интереса к жизни - не хочу возвращаться в то прежнее состояние, я вдруг увидела, что кроме меня, никто не заставляет меня быть несчастной, я сама это выбрала, сама решила быть грустной и неживой, и каждый день продолжала быть такой, пока не захотела все изменить. Естественно было плакать какое-то время, после потери, но я должна была пережить это. Должна была вернуться к жизни, а я вместо этого ушла от нее. Но нужно что-то срочно найти, какое-то занятие, чтобы не рухнуть обратно, ведь я себе пока не вполне верю. Включила компьютер, и долго путешествовала по паутине в поисках, даже вспомнился известный фильм, где герой, тоже раздавленный жизнью, нашел в Интернете решение, правда сомнительное...
28 апреля, среда. Тогда, в начале марта, наткнулась в сети на объявление школы танцев и подумала, а почему бы и нет? В детстве мать таскала меня на художественную гимнастику, и дискотеки я когда-то любила. Долго изучала список, смотрела анкеты преподавателей, но их оказалось слишком много, так что выбирала, закрыв глаза и ткнув пальцем, куда попало. А попало в «Бочату» - это что-то латиноамериканское, вроде Сальсы, милый такой танец, вдвоем, с заманчивым верчением попой. Так совпало, что группа недавно начала заниматься, и я быстро разобралась, что к чему, только казалось, что слишком просто, и движения однообразные. Правда когда вдвоем танцуешь, смотрится красиво, но все-таки для меня - скучновато. И почти сразу, как я более-менее ожила, пригласила родителей в гости, чтобы их обрадовать. Они пришли с тортом, у меня милые родители, расстраивались очень моей депрессии, но старались не вмешиваться, потому что видели, что их попытки что-нибудь исправить только ухудшали ситуацию, а как увидели, что я опять стала похожа на человека, радовались и плакали. Отец, желая меня чем-нибудь занять и отблагодарить за возвращение, подарил машину — блестящую, небесно-синюю, иностранную - так что мне пришлось записаться еще и на курсы вождения.
Вчера, как обычно, оказалась во дворе школы танцев, но идти не хотелось. Пахло весной – действительно по-особенному – и свежестью, в самом воздухе чувствовалось ожидание лета, чего-то романтичного, интересного, неизвестного. Но танцы наскучили, нужно поискать что-нибудь другое. Я развернулась, направилась в сторону улицы, прошла темную подворотню, и передо мной раскинулся Лиговский – живой, широкий, солнечный, со множеством спешащих людей. Прислонившись к стене, стояла там, на краю арки и улицы, и смотрела на них. Вот полная женщина пролетела с тортом, вот высокая, стройная - с дочкой лет семи, а вон, вдалеке, молодой человек с белыми розами. У многих в этом апреле - любовь, семья, надежды, планы, дети, будущее. А у меня - лишь я одна. Если это не изменится, то после всего, не знаю, на сколько меня хватит. Да, мне нужна любовь. Прямо сейчас, настоящая, идеальная, какая редко встречается в реальности, и чтобы энергия жизни била из него ключом, как из меня - когда-то, чтобы не исчезал, ведь просто так люди никогда не погибают. Тогда я тоже очнусь, оживу в полной мере, а без любви нет и смысла, так что или сейчас, или никогда. Я собиралась уже уйти, но - так меркантильно, так глупо, жаль стало денег, ведь еще пол-месяца можно заниматься, медленно поплелась обратно. Зашла в раздевалку, переоделась в черный топик, короткую темно-красную пышную юбку, туфли на каблуке - адекватный наряд для «Бочаты», и с кислым лицом протянула администратору абонемент.
- А вы на Бочату? У нас преподаватель заболел, так что сегодня, к сожалению, занятий не будет, - ответила блондинка, виновато улыбаясь.
- А, ну ладно, только лень обратно переодеваться.
- Может вы на что-нибудь другое сходите? Сейчас посмотрю, какие еще занятия есть в это время… Хип-Хоп, Джаз-Модерн, Стрип-пластика, Хаус, RNB. А в другие группы уже набор закрыт.
- Можно попробовать… давайте на RNB схожу.
Она протянула мне номерок и сказала номер аудитории. Я вышла в светлый желтый коридор, поинтересовалась у сидящей на скамейке девушки, где найти тот зал, поднялась на второй этаж, прошла до конца и очутилась у двери с номером семь. Модная музыка понравилась сразу, занятие началось минут пять назад, я просунула голову в дверь и спросила, можно ли войти.
- Упс, понимаете, у нас тут репетиция, в пятницу на конкурсе будем выступать, так что вы подойдите, пожалуйста, к администратору, выберите что-то другое. А со следующей недели приходите к нам, - сказала преподаватель, симпатичная девчонка в черном.
- А если ничего не найду интересного, можно вернусь просто посмотреть?
- Конечно!
И я тем же путем проследовала к администратору.
- Давайте другой номерок, у них там репетиция. Что такое Джаз-Модерн?
- Ой, ну лучше вам самой посмотреть, попробуйте, танец потрясающий! – девушка вся заулыбалась, и у нее стали ТАКИЕ глаза, что я просто не могла туда не пойти.
У класса с номером 11 оказалась уже в десять минут седьмого, встала сбоку, чтобы в открытую дверь посмотреть сначала, что за зверь этот Джаз-Модерн. Музыка понравилась, не очень быстрая, но не нудная, а такая, что начинаешь себя ощущать лучше, чем ты есть, а, может, наоборот - самой собой. Многие были босиком, кто-то в чешках, девушки в основном в спортивных штанах или лосинах (не блестящих), ученики тренировали связку из нескольких движений. С первой секунды, как их увидела, влюбилась в этот необыкновенный танец! «Протест балету» - так его назвала для себя. Это были и балет, и африканские пляски, и я даже не знаю, что еще, и быстро, и медленно, замирая, кидаясь вдруг на пол, на носочках вставая; он весь, казалось, переполнен смыслом, трепетом, эмоциями, силой, все это выплескивалось через край, читалось по глазам, в каждом жесте, в каждом повороте головы. Нет, не могу сказать словами! Тогда, смотря на них, почувствовала вдруг себя такой живой! И мне с огромной силой захотелось быть среди них, двигаться, как они, снова влюбиться, радоваться цветам и солнцу, путешествовать, устраивать вечеринки, уехать к Средиземному морю, хохотать. Но не только танец меня поразил. Преподаватель. Черная майка и стильные тренировочные штаны подчеркивали великолепную фигуру, светлые глаза искрились энергией, он двигался божественно, улыбался искренне, свободно и просто общался со всеми, и я не могла не смотреть на него, столько было в нем гармонии, эстетики и страсти. Он заметил меня.
- Проходи! – сказал просто, не давая почувствовать себя чужой в этом мире посвященных и сразу принимая в их среду.
И вдруг стало очень тепло на душе, почему-то показалось, что мне здесь рады, что я не одна, и захотелось улыбаться, и я улыбалась им всем. Отдала ему номерок, встала в задний ряд, сняла обувь, они продолжали тренировать движение.
- Тебя как зовут? - услышала снова его приятный шершавый голос с оттенком металла.
- Катя.
Неудобно было спрашивать его имя, ведь раз уж я пришла к нему, должна бы и знать, и надеялась, что он скажет сам.
- Хорошо, - улыбнулся он, я — Кирилл. Попытайся повторять, что видишь, мы три недели занимаемся, так что сначала будет сложно, но у тебя скоро станет получаться.
- Ладно.
Он почему-то сразу решил, что я к ним надолго, и у меня есть цель научиться Джаз-Модерну, и она тут же появилась, и было очень приятно, что обо мне думают хорошо. Мне тут же захотелось заниматься, тренироваться, скорее все понять и стать лучшей в группе. Я очень старалась повторять то, что показывал он, и что отражалось в остальных, забыла, что никогда в жизни не делала ничего подобного, что должна смотреться глупо в своей юбчонке, мысли исчезли, остались только он, я, мое тело, его движения, мои движения и музыка. В Кирилле чувствовалось столько харизмы, жизненных сил, внимания к нам, желания, чтобы мы поняли суть танца, каждую связку, стали лучшими! Мы падали, поднимались, крутились, взмахивали головой, но все слова пошлы, невозможно сложить из букв танец, им не хватает динамики, ритма, объема. Я могла бы смотреть бесконечно, как он танцует, наблюдать за выражением одухотворенного красивого лица, смотреть в эти задорные серые глаза, а он просто расплескивал вокруг себя энергию жизни, заряжая ею каждого. Кирилл шутил, и мы смеялись, забывая об усталости; он помнил о каждом из нас, и делал замечания, хваля или поправляя. Его слова заставляли задуматься не только о танце, но и о жизни, о философии. По-новому увидеть знакомые вещи. Время пролетело безумно быстро, казалось, вот только пришла, но стрелки показывали семь, и уже следующая группа толпилась у дверей. И не успела выйти из класса, как мне захотелось вернуться обратно, снова быть здесь, двигаться, чувствовать свое тело, смотреть на Кирилла... Я присела в раздевалке на низенькую скамеечку, и тут только почувствовала, как же все-таки устала! Тело приятно болело, сердце стучало, мне нравилось это дикое веселое состояние, я увидела, что жить стоит, и была счастлива! У администратора узнала, что эта группа занимается по вторникам, четвергам и субботам, и уже желала, чтобы в неделе существовали только эти три дня, и только с шести до семи вечера. Домой вернулась радостная и до ночи изучала в Интернете статьи о Джаз-Модерне, нашла много видео с выступлениями и занятиями Амелина Кирилла — специально посмотрела на сайте школы танцев фамилию, сравнила его с другими, но никто не мог мне понравиться больше, чем он. Спала, как убитая, и утром проснулась с радостным чувством вновь обретенного смысла жизни. Хотела танцевать, выступать, хотела потом тоже преподавать, и хотела видеть его, слышать его голос, повторять его движения... познакомиться со всеми в группе, общаться...
Встала рано, долго вертелась перед зеркалом, рассматривала длинные свои каштановые пряди, нашлось и несколько седых, решила, что волосы могут быть лучше - нужно купить хорошие витамины. Мне нравились теперь мои глаза — восточного типа, когда четко очерчены большие верхние и нижние веки, а сами карие, темнее волос. И все вспоминала его мучительно красивое лицо, удивительно добрый взгляд, уважение, с которым относился к нам, то, что говорил мне, как хвалил, когда у меня получалось. Днем на занятиях в автошколе я показала особенную прыть, все мне удавалось делать четко, и даже инструктор остался мною доволен — ни разу не матерился. Вечер провела с книгой и записала все в дневник. Теперь валяюсь на диване, жду завтрашний день, глупо улыбаюсь, несколько раз перечитала эту запись и будто снова прожила те чудесные мгновения. Кирилл!!!
Ночь с 29 на 30 апреля. Мысли расползаются, все смешалось в доме Ворониной. И опять хочется рыдать, и в то же время бегать по комнате, слушать музыку, петь, кричать, пить кофе, мчаться на машине; как пришла с танцев, дома тоже тренируюсь: нужно хорошенько освоить все прошлые движения, новые — сегодняшние, и все вместе. Он прав — сначала сложно, - очень сложно - но уже начинает получаться. Ненавижу Первомай! Занятий в субботу и во вторник не будет. Итак целых два дня — воскресенье и понедельник — слишком много без танцев. Нет, буду честной с собой, слишком много без Кирилла, да, он стал для меня всем, но об этом потом, и что же получается? Пятница, суббота, воскресенье, понедельник, вторник, среда. Шесть дней. 144 часа. 8640 минут. Пятьсот восемнадцать тысяч четыреста секунд без него. И еще прибавить этот вечер, ночь и вторник до начала занятий. Мне страшно, схожу с ума. Не могу, не могу, не могу его терять. Игоря люблю, но мне уже не больно. Люблю, как человека из прошлого, который был мне очень дорог. И кажется, будто я на краю огромной пропасти, а вся жизнь с ее правилами, людьми, институтом, экзаменами, всем, что связывало с Игорем, общими друзьями - вся моя прошлая жизнь остается здесь, а мне нужно сделать шаг в неизвестность. И манят новые возможности, мечты, планы, и уже наметились препятствия, и хочется, безумно хочется туда, но не знаю, буду ли падать или лететь. И страшно. Сейчас половина первого, как представлю, что может делать Кирилл в это время, места себе не нахожу! Я счастлива из-за всего: весны, Джаза, своей молодости, красоты, ярко синей новенькой машины — завтра получу права, возможности три часа в неделю быть с ним, смотреть, слушать, восхищаться. Но то, что случайно узнала сегодня, как будто налагает запрет и на весну, и на танцы, молодость уже ни к чему, бессмысленно ходить на занятия, все бессмысленно. И тогда кажется, что впереди ничего и нет. Но и прошлой жизни тоже нет, она закончилась вместе с Игорем. А где же теперь я? «Они давно вместе. Красивая пара».
Валерия 2. В это же время.
Коричневые занавески на окнах, свет настольной лампы с красным абажуром. Валери, короткое черное платье, рассыпавшиеся кудри, босоножки на шпильках, красный браслет, тихая музыка, блокнот на коленях — рисует его портрет карандашом. Кирилл сидит в кресле напротив. Задумчивые, немного грустные серые глаза, взгляд куда-то в глубь своих мыслей. Лера видит все в этих глазах — и любовь к ней, не делающую их ближе, и сомнения, и скуку, сожаление, отделенность, и какой-то новый огонь, радость, но сразу боль, жалость, когда он смотрит на нее. Каждый думает о своем, мысли не переплетаются, не угадываются, текут своими путями, смысл ее жизни - в нем, чтобы продолжал любить, оставался всегда рядом, для него она учится, старается стать лучше, узнать больше, ходит на танцы. Постоянно совершенствуется, чтобы быть его достойной. Без него ее нет. Он же любит ее как трогательную, бесконечно милую девушку, понимает ее любовь, и любовь эта, слишком большая для него, тяготит, и вместе с тем подкупает, ведь к нему никто никогда так не относился. Но собственных чувств ему мало. Не может не смотреть на других и о них не думать. Нет, Лере не изменял, хватило этого добра с прошлой девушкой, а Кирилл не из тех, кто повторяет свои ошибки, пытаясь оправдать их. Смотрел на других и видел, что лучше Леры для него нет, но и она не казалась самой лучшей, и он искал в других сам не зная чего. Но сейчас все переменилось: мысли его блуждали по кругу, от той изначальной точки, когда увидел живые карие глаза, с застывшим в них страшным горем, красивое немного восточное лицо, показавшееся сразу родным, и, сказав тогда «проходи» он будто пускал ее в свою жизнь. То грациозные, то смешные и неуклюжие движения на первом уроке, ее черные замшевые туфли, робко стоящие в углу, красивые шоколадные волосы, прекрасную фигуру. В ней чувствовалась огромная жажда жизни, уверенность в себе и вместе с тем ранимость и близость к бездне, от которой хотелось ее оградить, увести туда, где свет и смех. Затем сегодня, видел ее талант, восторг от танца, ее собственное желание быть лучшей, любовь к Джаз-Модерну, чего недоставало Лере, которая танцевала не для себя, а для него. Безумно захотелось поговорить с Катей, спросить, что произошло, узнать ее мысли о людях, о жизни, цели, мечты, кто она вне занятий, откуда, с кем живет, помочь ей чем-нибудь, если нужно, сегодня он понял, как ждал ее группу, и как изменился для него мир после еще одного часа, проведенного с ней; ее взгляд обжигал; он танцевал для нее, говорил для нее; он готов был никого больше не видеть, и странным казалось после всего сидеть в гостях у Леры, целовать ее,... как-будто он предавал ту, другую, которой, возможно, он тоже нужен, и очень. Видел по лицу. В начале десятого сел в машину, его поразила яркость красок вечерней улицы, будто впервые увидел исчезающее солнце, длинные синие тени, пешеходов, неуверенно и нервно пытающихся перейти дорогу по зебре — то начнут идти, то встанут, хотя он их пропускает. Но Лера, как обидеть ее такую чистую, светлую душу? Как бросить после всего, что между ними было? И он смотрел на пепельные кудри, убранные за одно ухо и закрывающие хрупкие плечи с другой стороны, серые грустные глаза, и боль пронзала сердце. Невозможно быть причиной ее слез. Невозможно не быть причиной ее слез. Сомнения. Сомнения. Глаза Кати. Глаза Леры. Любовь, надежды, будущее, любовь, безнадежность, прошлое. Нет, нельзя делать больно Валерии. Постараюсь не думать о той девушке.
Дневник Кати.
6 мая. Четверг. 23.31. Сижу в машине, музыка меня развлекает. Завтра уже смогу кататься, где хочу. Сегодня меня поразили его глаза, в них были грусть и боль. Что-то случилось. Но лишь вначале занятия, едва ли остальные заметили. Он был рад нам. И вскоре я уже видела того же Кирилла, что и раньше. Но в первые минуты его вид меня поразил, его проблемы не относились к танцам, и занявшись нами, он будто забыл. Но я не могла забыть эту грусть. Мне хотелось, чтобы он был счастлив. Просто счастлив в своей жизни. Да, я хотела быть с ним, но важнее мне было знать, что он счастлив. Я поняла это недавно, когда думала о его девушке, и сначала мне казалось ужасным, что он с ней, но потом вспомнила, какой он жизнерадостный на занятиях — он искрился счастьем, и решила, что раз с ней он такой, то хорошо. И я тогда тоже почувствовала радость, странно, правда? А теперь не знала, что и делать. Хотелось выяснить, что с ним, помочь, все, что угодно, только чтобы больше не видеть этой безнадежной боли в серых глазах. В семь расходились, и в брошенном на меня его взгляде восхищение смешивалось опять с болью, будто причиной того и другого являлась я. И невозможным казалось уйти в тот момент, но невозможно и остаться. Я поняла тогда, насколько он мне дорог, и отвела глаза, чтобы Кирилл этого не заметил.
Нужно увидеть ее. Их вместе. Она ходит на танцы в другие дни, не знаю, в который час, посмотрю расписание в Интернете и подумаю, когда по логике ее можно там встретить.
Кирилл.
Майские праздники провели врозь. Валерия готовилась к сессии, как обычно, почти не спала, а по всей комнате валялись краски, эскизы, рисунки и распечатки заданий по дизайну. И несмотря на отсутствие времени, она расстраивалась, что он не с ней. Чувствовала, с ним что-то творится, она уже устала ревновать к бесконечным девушкам с танцев, с которыми мог в перерывах говорить не только о Джаз-Модерне. Но здесь было что-то другое, что-то гораздо хуже. Поэтому любую невнимательность с его стороны воспринимала особенно болезненно. Лера всегда знала, что он чувствует к ней в каждую минуту, и если количество положенных ей внимания и нежности уменьшалось, расстраивалась. Валерия могла находить себе занятия, когда он отсутствовал или же занимался своими делами, но она не могла не чувствовать боли оставленной без внимания, не нужной ему девушки. Видела, что он несчастлив, но как-то не связывала это с собой и думала, что он сам должен разобраться со своим настроением.
Кирилл радовался временной передышке, Лера кроме сессии готовилась и к выставке в Москве, в которой хотела выставлять свои алтайские работы, что и явилось хорошим предлогом для него, чтобы не видеться. Друзья звали на шашлыки, но и туда не поехал. Хотелось побыть одному, разобраться, насколько возможно, в себе. Друзей он никогда не посвящал в свои отношения с Лерой — считал, это касается только двоих, и в любом случае, лишь он знал об этом все, и лишь он мог принимать правильные решения, относящиеся к собственной жизни. А следовать чужим советам, пусть даже случайно оказавшимся правильными - не то, нужно самому приходить к пониманию. Да и в любом случае, другому, сколько ни рассказывай, все равно всех подробностей и тонкостей не передать, следовательно, думать и решать нужно самому, а просто сплетничать, обсуждая с друзьями свою девушку, достойно лишь недалеких, глупых или слишком злых людей, которым больше нечего сказать. С друзьями можно было весело проводить время, и говорить о разном, в зависимости от собравшейся компании — с кем-то о тех же танцах, карьерах, выступлениях, с кем-то о курсе акций, финансах и политике, с кем-то о книгах, разных философских течениях и музыке и почти со всеми — о машинах. Он сидел один в квартире на Васильевском, которую снимал. Покупка своей стояла в планах в течение нескольких следующих лет, но прямо сейчас средств пока не хватало, хоть их и было достаточно на дорогую машину, отдых за границей, помощь родителям, живущим в Архангельске.
Нужно не забыть сказать Кате, чтобы ходила на стрэйчинг (растяжку), а то остальным раньше говорил, когда ее еще не было в моей жизни. Не могу не думать о ней. Бесконечно вспоминаю ее глаза, отражающие понимание моих слов, взгляды, улыбку, как легко она отвечает на мои комментарии, как часто смеется. Я итак обожаю занятия, обо всем забывая там, но теперь просто не могу без тех, где есть она, скучаю, весь оживаю, когда эта девушка рядом. Интересно, что она сейчас делает? О чем думает? Есть ли у нее кто-нибудь? Карие восточные глаза, далекая грусть, чуть ближе - надежда, веселье и живая улыбка, серебренные кольца на пальцах, длинные серьги, маленькая татуировка на лопатке в виде черной змеи, длинные блестящие пышные но прямые волосы, темные брови, ниже меня ростом, ее смех, низкий голос с интересным тембром, фигура, какие мне больше всего нравятся, стильная одежда, но главное — она сама. Хочу быть с ней. Так странно. Столько разных девушек перевидал на занятиях, некоторые из них нравились, но такое со мной впервые. Она кажется именно такой, какой должна быть моя девушка. Хочу быть с ней. Хочу быть с ней.
И он представлял, что бы они могли сейчас делать... и это не только секс, ему хотелось общения, рассказать ей то, что его волновало, любые мысли, ему казалось: она бы поняла, интересными представлялись ее идеи; пойти куда-нибудь гулять, заблудиться вместе, слушать музыку в машине, какая музыка ей нравится? Что она любит читать? Что ест на завтрак? Во сколько встает? Чем она занята, например, во вторник все 23 часа, когда не с ним?
Но я не должен всего этого думать, не должен. И зачем я Лере, если мои мысли не с ней? Зачем ей это притворство? Нужно сказать... нет, слишком ужасно. Представляю ее лицо, невыносимо. В чем же ошибка? Почему мы до сих пор вместе? И когда стоило расстаться? Не нужно было сближаться после Алтая. Но я не мог. Я желал тогда снова быть с ней. Два года назад тоже увлекся одной и хотел уйти. Но когда уже решил, посмотрел на девушку какими-то совершенно другими глазами, и расхотел. Что меня в ней привлекало больше всего — что нельзя с ней быть. Когда же нужно было расстаться? В самом начале. Мысли возникали, когда понял, что она не то, чем мне сперва казалась. Но потом произошло столько хорошего, и я многое осознал, лучше стал отчасти благодаря ей, и достиг того, что имею сейчас благодаря и ее поддержке и вере в меня. Когда бывало тяжело, проблемы с работой, и жизнь рассматривал сквозь черный цвет, она не давала опустить руки, говорила, что у меня обязательно получится, что я — лучший. Я стал добрее, честнее. Но теперь мы так приросли друг к другу, что разрывать отношения ужасно больно, и мне самому тяжело уйти, будет ее не хватать, ведь она такая одна во всем мире. А увлечение может и пройти. Не буду думать о другой.
В среду после занятий подарил Валерии белые розы. Старался быть особенно внимательным и нежным, перед угрозой потери, чувств будто стало больше, они провели чудесный вечер, и ему казалось, что выбор сделан, спокойствие и счастье, каких долго не чувствовал с ней, вернулись. Ночью она плакала, а может, показалось?
В четверг, приехав раньше, как обычно, сидел в машине, пил кофе, слушал любимую музыку — отдыхал перед занятиями. В подворотне появилась девушка в черных узких джинсах, короткой серой куртке и ярко-коралловом свитере; погода стояла не жаркая; он сразу ее узнал и хотел уже выйти навстречу, но вовремя одумался. Она смотрела то на дома, то на небо, с восхищением окинула взглядом машину, улыбнувшись своим мыслям, но его не заметила.
Кирилл наблюдал, как она медленно дошла до дверей, открыла сумочку, достала тонкие сигареты, долго искала зажигалку, наконец нашла, закурила. И такой близкой она вдруг показалась ему в эту минуту, со своей этой дурацкой привычкой курить, и грустно стало, что она это делает, и не знал, как воспрепятствовать, и понял, что думая о ней, он не создавал в воображении желанный образ, а Катя на самом деле была такой, какой он хотел, чтобы она была, и недостатки не портили ее в его глазах, он принимал их, хотя и желал бы, чтобы она бросила курить. На миг он забыл обо всем, и просто смотрел на эту земную курящую женщину с печальными и одновременно веселыми глазами и хотел просто быть с ней. Просто быть с ней. Затем вспомнилась Лера, ее вчерашняя детская радость цветам, доверчивый взгляд, стало больно, и он закрыл лицо руками.
Без семи шесть он, так и не найдя выхода, направился ко входу в здание; ее уже не видел. Но зайдя в класс, сразу наткнулся на карие умные глаза и тотчас заметил в них отражение собственной боли. Она поняла. Что-то поняла. Он даже забыл с ней поздороваться, но не страшно, формальности уже излишни. Вскоре, правда, ему стало хорошо. Кирилл находился в своей родной стихии, где чувствовал себя богом. Зеркала по периметру, солнечный свет квадратиками на бежевых стенах, нежные звуки фортепьяно, умные внимательные ученики, ощущение собственного послушного тела, легкости в выполнении каждого движения — техника оттачивалась годами, и вся она в первом ряду, настолько близко, что можно коснуться. Лере здесь не было места. Ее не существовало. Но Рай никак не мог длится дольше семи, прощаясь с группой, Кирилл, опять растворившись в карих глазах, почувствовал, насколько сильно взаимное притяжение, и тут же возникла боль; все быстро, на доли секунды, перед тем, как она опустила глаза, он увидел... нет, не может быть, ему показалось.
Дневник Кати.
7 мая, пятница. Вечер. Опять в машине в своем дворе. Погода уже теплее. Почти весь день катаюсь. Дрожат руки и ноги — так страшно впервые одной, самой всерьез водить. Дикое ощущение ужаса и восторга, ветер в лицо, даже курить на ходу боюсь, и останавливаюсь, чтобы ответить на телефон. Будто оказалась на краю жизни и смерти, приоткрылась завеса, ведь могу повернуть руль навстречу другому авто, и все закончится, и с каждой пролетевшей мимо машиной чувствую, что мы подарили друг другу еще немножко жизни, разминувшись, будто только от меня зависит, что происходит вокруг, и поедут ли все эти незнакомые, едва заметившие меня люди, дальше, каждый своей дорогой, после нашей встречи. И поеду ли я. Огромная ответственность. Думаю, привыкну, и страх пройдет.
Ходила к восьми на стрэйчинг. У Кирилла в это время тоже занятия, и я надеялась что девушка его там будет, очень нужно самой увидеть, что у них происходит. Я сразу различаю счастливые пары, когда двое подходят друг другу, и те, что лишь притворяются перед всеми, в том числе и самими собой. Это видно. Они могут сами не понимать, и остальные тоже думают совершенно о них другое, но я вижу то, что есть. Быстро переодевшись после занятий, села в машину; она стояла лицом к стене, довольно близко от входа, но стекла тонированные, не думаю, чтобы меня заметили. Сердце стучало, через минуту появился Кирилл. Впервые увидела его в городской одежде, некоторые мужчины одеваются дорого, стильно и красиво, Кирилл принадлежал к их числу. Но мне все равно было, как он одет, хотя раньше я страшно придиралась к этому, и если что не так, бесилась. Но теперь - мне важен он сам. Не знаю, как описать, будто ты знаешь человека, чувствуешь его всего, и все, что он делает, любит, чем интересуется, как одет, о чем мечтает, о чем страдает, все тебе близко, все — будто ты сама. Сначала стоял один, затем к нему присоединялись некоторые выходящие, и за пять минут образовалась внушительная компания. Он будто притягивал к себе людей, и те не могли упустить возможности пообщаться. Много смеялись, что-то рассказывали, и не только Кирилл, все собравшиеся принимали живое участие в разговоре. Я наблюдала и больше всего на свете хотела оказаться среди них, смотреть в его глаза, слушать, со всеми смеяться, самой что-нибудь рассказать, меня как магнитом тянуло к нему. Затем вышла она — я сразу это поняла. Красивые, свои, пепельного цвета волосы, большие серые глаза, алые губы и браслеты, светлое приталенное платье выше колен, короткая бежевая кофта, такого же цвета - туфли на шпильке; я весь подростковый период мечтала о такой фигуре — высокая, стройная, длинноногая. Она остановилась недалеко от компании, будто не решаясь подойти, и думая о чем-то своем. Девушка с картинки, на ангела похожая, и не только внешне, от нее, казалось, веяло чем-то возвышенным, какой-то недосягаемой чистотой, и по сравнению с ней я вдруг ощутила себя очень простой, приземленной и грешной; он окликнул ее «Лера», и она оказалась в компании. Еще минут пятнадцать болтали, она тоже что-то говорила, изображала, улыбалась, мужчины глазели на нее; оба не курят, а я...
Но вот они оказались вдвоем, шли рядом, разгоняя голубей, не держась за руки, она выше, и это казалось странным. Знаю, иногда здорово смотрятся такие пары, но не сейчас. Не сейчас. Лера сначала что-то живо говорила, он думал о своем, иногда кивая. Я еще никогда не видела Кирилла таким. Совершенно другой человек. Холодный, в глазах скука, безнадежность и что-то еще. А она смотрела на него влюбленными глазами и видела, что он, если и любит ее, то совсем не так, и вскоре замолчала, они прошли совсем близко, сели в черную шикарную иномарку, и уехали. Ему нужна я. Но Кирилл не может ее бросить, отсюда и эта боль в его глазах. Не знаю, на его месте я бы тоже не могла, она такая... я даже не ожидала, что она такая. И я представила ее глазами Кирилла — нежную, любящую, удивительно красивую, ранимую и доверчивую, невозможно, чтобы он ее не любил. Но невозможно, чтобы любил так, как об этом пишут в хороших книгах. Когда никого другого не нужно, когда тот человек постоянно в мыслях с тобой, когда тебе интересно все, что он рассказывает, даже если это просто сетования на пробки и глупых баб за рулем. Когда для тебя важно его счастье, и ты радуешься его успехам так, будто они - твои собственные. Как я, наверное, уже люблю его. И мне вдруг показалось ужасно странным, что сижу здесь одна, что мы по какой-то ужасной ошибке не вместе, а он уезжает с другой, желая быть со мной - ведь я же вижу, как он на меня смотрит на занятиях и что говорит; и думаю, знаю его лучше, чем она. Лера несчастна. Очень. Она может радоваться мелочам из которых соткана жизнь, которые на самом деле важны, но не сами по себе, а постольку, поскольку мы вкладываем в них красоту, восхищение и важность: вечернему солнцу, любимой музыке, книгам... она улыбалась голубям... наверняка, у нее есть свои интересы в жизни, но в главном она несчастна. И мне вдруг стало безумно жаль Валерию, хотелось что-то сделать для нее, как-то помочь. Как странно. Можно любить человека и быть несчастным с ним. Непонятым и одиноким. И можно стараться строить эти отношения, мучаясь и радуясь, и даже вроде оба любят, пытаются, пытаются придти друг к другу, но невозможно, просто разные люди. Не хорошие, не плохие, а разные. И хорошие, каждый по-своему лучшие, и от этого еще невозможнее расставание. Может, не ходить на танцы какое-то время? Если захочет, сам позвонит. Мой номер есть у администратора. Попробую его не видеть. Пусть разбирается в своих чувствах и в том, что для него важнее.
Кирилл.
В субботу опять отменили занятия в связи с праздниками. 11 мая, во вторник, около шести, Кирилл ждал, когда появится Катя. Хотел видеть, как загадочная девушка с прекрасными глазами пройдет мимо, оказавшись у двери, достанет тонкие сигареты, будет долго искать в сумочке зажигалку, и затем еще целую вечность можно наслаждаться ее присутствием, будто кроме них двоих никого и нет.
Несмотря на обещание не думать о Кате, он не мог его сдержать. Слишком эти мысли стали желанны. Кирилл ждал ее, хотел, скучал, и чем ближе становился вечер вторника, тем больше счастья и огня светилось в глазах. Безрассудно, ничего еще не решив, он стремился к ней, не вспоминая о Лере, насколько это оказывалось возможно. Лера с Катей взаимоисключали друг друга, и думать об обеих - слишком мучительно. Бежали секунды, мелькали другие девушки, воробьи кружились над брошенными крошками, солнце дразнило предвкушением лета, температура поднялась до + 17. Он ждал. Почему-то вспомнились слова французской песни: «Падает снег. Ты не придешь этим вечером... ты не придешь этим вечером, мне кричит мое отчаянье...» Ее не было. Но даже в шесть, не найдя ее в классе, не хотел верить реальности. Ждал, не слышны ли шаги за дверью. В 18.15 физическая вселенная заставила его поверить: ее не будет сегодня с ним. Общался с другими учениками, но ни они в целом, ни красивые девушки среди них, ни магия танца, которым он восхищался, не могли заполнить пустоту. Страшную пустоту, которую никто не мог уже заполнить, лишь она одна. Ни Лера не нужна, ни эта любимая работа, ни музыка, ни весна, машина, деньги, Европа, летний дождь, березовые желтые листья на голубом небе, чайки над морем, - ничего оказалось вдруг не нужно ему без нее, все стало плоским, бессмысленным и безжизненным. Но когда она танцевала или просто находилась рядом, остальной мир расцветал особенной, до дрожи волнующей жизнью, и всего хотелось — танцевать, общаться, любить, мечтать, путешествовать, смотреть и слушать, смеяться. Когда она рядом.
Несколько дней назад Лера уехала на неделю в Москву. Алтайские работы принимали участие в большой художественной выставке.
Уже почти опустилась ночь, теплые фонари спорили с еще светлым, но уже чернеющим небом, Кирилл мчался по набережной Невы, на дороге голосовала парочка, затормозил — ему иногда нравилось подвозить кого-нибудь, и если разговор получался интересным, Кирилл оставался вполне довольным и денег не брал, он выше ставил настоящее общение, да и те деньги, которые предлагались, уже не имели для него никакой ценности, в сравнении с тем, сколько он мог их иметь, и людям было приятно, а ему — приятно, что им приятно. И он до ужаса любил кататься. Сейчас говорить ни с кем не хотелось, но что-то в этих двоих заинтересовало.
Они сели сзади, обнявшись, и общались друг с дружкой то оживленно, то изредка обмениваясь фразами, то шутливо, то серьезно; обрывки слов смешивались с тихой музыкой и шумом дороги. Они не сверкали красотой — обычные люди. Их сын - первоклассник. Не казались выдающимися — обычные люди. Но друг для друга являлись самыми лучшими в мире, и это было настоящей правдой. Их не покидала любовь — взаимная и одинаково сильная, частички их восхищения друг другом и миром вокруг заполнили всю машину. Они говорили на одной, их собственной, волне. Они вышли у поворота, исчезли за домами, и те дома тоже исчезли за другими, а Кирилл все мысленно видел их лица, улыбки, чувствовал, что они были одно, и в то же время каждый самодостаточен; никто ни за кого не цеплялся, общались на равных.
Так ли у них с Лерой? Нет. Иногда могли чувствовать что-то похожее, будто растворяясь друг в друге, но так редко, можно пересчитать по пальцам одной руки. Странная любовь. Любовь без понимания, любовь разная по силе и окраске. И всегда кто-то за кем-то бежит, они не могут просто идти рядом в одном направлении. А Лера? Разве ей не больно? Она ведь все видит, даже раньше, до Кати, все те же проблемы. Зачем она соглашается терпеть? И он ясно понял теперь, что готов ко всему: к ее слезам, к безумной и жестокой боли расставания и к знанию, что он — причина ее горя. Когда-нибудь и она встретит мужчину, который сможет стать для нее тем, чем не смог быть он. А возможно и нет, но это ее жизнь, и от нее зависит будущее, а он, Кирилл, останется в прошлом. Да, он будет с ней, но как друг. Только смогут ли они быть друзьями?
Валерия имела успех в Москве. Ее работы нравились, некоторые купили. Нет, Мишу не вспоминала и не искала встречи. Ей были неприятны мысли о нем, тот период жизни казался грязным, безнравственным, и она жалела даже о том, что вообще поехала на Алтай. Ведь это разрушило ее отношения и принесло столько горя. А вот Москва на сей раз понравилась очень. Множество людей бегали в разные стороны, восхитительные станции огромного метро с замысловатыми переходами, чудесными мозаиками и скульптурами радовали безмерно. Погода стояла солнечная, теплая. Здесь все новое, интересное! Можно отвлечься от постоянной боли о Кирилле. Гуляла днем и вечером, по тоненьким кривым улочкам, по широченным проспектам, невозможные сооружения громоздились друг на дружку, каждое старалось казаться лучше и моднее. А в глубине робко выглядывали старые домишки и церкви, отражаясь в стеклянных стенах высоких и важных соседей. Голуби разлетались при появлении веселой бродячей дворняги, узбеки из жигулей кричали Лере: «Вай-вай-вай» на что девушка звонко смеялась, польщенная забавным комплиментом. Здесь жизнь била ключом. Здесь жизни было больше. И все представлялось игрой. А внутреннее ощущение свободы казалось таким реальным! Свободы строить свою жизнь так, как хочешь. Свободы от огорчений, обид, от дурных мыслей. Свободы с легким сердцем смотреть в будущее, зная, что оно безгранично прекрасно. Она сидела на высоких качелях, а голубое яркое небо, листвой окаймленное, то почти падало на нее, то удалялось. Полосатые черно-белые гольфы разной длины дополняли сходство с беззаботной школьницей.
Вернулась отдохнувшей, отвлеченной и счастливой.
15 мая. Еще на вокзале он показался странным. Валери сначала что-то щебетала о Москве, о выставке, как украшен город на праздники... он как-то несложно отвечал, о своем думал. Довез к дому. Остались в машине. Равнодушная мелодия все еще звучала по радио, Лера скучала по Кириллу, радовалась встрече, она видела, что он сосредоточен и необщителен, что не с ней он в мыслях, но для нее лучше было хоть так, чем никак, и она чувствовала подобие счастья, она еще не отошла от Москвы, не успела вернуться ко всем здешним проблемам, она пока ощущала себя более веселой и живой, чем позволял Петербург, и ей хотелось развеселить и Кирилла. А он смотрел на ее такое родное, радостное лицо, уже готовы были сорваться слова, которые навсегда изменят ее жизнь, и не могло быть иначе, особенно теперь, после после той ночи, и сомнений не осталось, но сейчас, глядя ей в глаза и представляя, что с ней будет, когда он скажет, не чувствовал в себе сил быть жестоким с Лерой. Кирилл знал - назад дороги нет, объясниться придется, но оттягивал этот момент, как заключенный перед казнью, как убийца возле будущей жертвы, или как в детстве перед кабинетом зубного врача. Она что-то почувствовала, взглянула в серые грустные глаза, и теперь в ее собственных мелькнула боль.
- Лера.
(Когда по имени — уже плохо. Так ее называл обычно в нехорошие времена)
- Что?
Вдруг внутри все похолодело, ждала самого страшного, о чем часто думала и больше всего боялась.
- Я должен сказать тебе, что не могу так больше. Хочу уйти. Мне нравится другая. Мне очень жаль, что у нас с тобой не получается быть вместе.
Он не мог выразить словами, насколько ему было действительно жаль в этот момент, что не может просто быть с ней, любить ее сильно, ни о ком больше не думать, сходить с ума, восхищаться каждой мелочью, и ведь она достойна, всего достойна. Будь она хуже, проще, он бы так не мучился.
- А она тебе очень нравится?
- Да.
Пусть будет «Очень нравится» вместо люблю, - подумал Кирилл.
- И давно?
Будто начала куда-то падать, медленно и неотвратимо. Боли пока не нет, слишком страшно, чтобы чувствовать, слишком страшно, чтобы поверить.
- Недели две-три.
Вот что с ним происходило, значит я права, я все видела, но не хотела верить себе.
- А вы с ней...?
- Нет.
- Хорошо.
Хорошо? Замечательно, отлично, прекрасно, чудесно! Вдруг она засмеялась, невесело, резко, и скоро замолчала. Он теперь чужой, с ним ни поговорить, ни дотронуться, ни мечтать о нем, никогда, теперь никогда больше не будут вместе, в его новой жизни для нее уже нет места, из своей его, как из фото, вырезать, только что же вместо? И для кого это все теперь? Любимые глаза, улыбка, его красота, танцы, мечты, музыка, его мысли, все, что любила и чем восхищалась, исчезнет, будет где-то, но не с ней. По радио заиграла веселая модная песня, Кирилл выключил звук. Плакать ей не хотелось. Только в груди что-то страшное, ощущение, которому не придумано название. Дворник стал мести рядом с машиной, Кирилл закрыл окна.
- Ты как?
- Нормально. Уходи. Если не хочешь быть со мной, то и я не хочу, - произнесла медленно, задумчиво, но глаза говорили другое.
- Ты всегда можешь мне звонить, рассчитывать на мою помощь, останусь тебе другом.
- Хорошо.
Он хотел ее обнять, как-то уменьшить эту боль, но знал, что так будет лишь хуже, он ничего не мог сделать для нее, единственное — не нужно было тогда, в самый первый раз, к ней подходить, знакомиться, легкомысленно рождать в ее сердце любовь, которая оказалась не нужной ему, мечты, которые никогда не сбудутся, будто в тот день, общаясь так счастливо и свободно, они уже обрекали себя спустя годы придти к такой бессмысленной и такой настоящей боли. Валери посмотрела в любимые глаза последний раз, взяла свой рюкзак — вещей немного - тихо закрыла дверцу машины и направилась во двор. С неба струилось раннее утро. Обычный день для остальных людей вокруг, многие еще спят. Почему-то в этот раз все оказалось гораздо больнее. То ли от того, что нет уже рядом Миши. То ли от знания - это навсегда. Ведь и возвращать его уже бесполезно, в любом случае уйдет. Или потому что инициатива на его стороне. Даже хуже — ушел к ней. Она! Кто она? Наверное, с танцев. Знаю ее? Нет, я бы поняла. Как ее зовут? Что у них было? Чем она лучше? Ведь когда жила на Алтае, он понял, что лучше меня нет, захотел быть со мной, а я... я сама виновата. И ведь Саша мне говорила, что так и будет. Я не послушала. Но тогда я сама считала иначе, хоть и допускала, что она права. А толку следовать чужим советам, если сам в них еще не веришь. Вот если бы самой быть умнее... Искала, роняла ключи, бросила рюкзак в прихожей, скинула туфли, без тапок прошла в комнату, легла и заплакала. Долго. Она понимала: даже если перестанет рыдать, ничего не изменится, в этот раз не просто ревность, ее мысли, страхи, его холодность, невнимательность, - а все кончено. И вокруг та же комната, которая помнит каждое его слово, каждый жест, где любая мелочь возвращает его образ. Им пропитан воздух. Он живет в стенах, в подаренных духах, украшениях и платьях. Жизнь сломалась. Нет будущего. Застыла. Не могла находиться дома. Старалась не плакать в коридоре — там ходил отец, долго пыталась успокоиться, стоя в ванной перед зеркалом. Что делать. Что теперь делать? Ушла. Взяла веселую книжку - «Золотой теленок» - хотела отвлечься, пока едет в метро. Но читать не получалось — мысли далеко. Потом еще долго не сможет она больше читать в метро, хотя раньше обожала.
Пару часов просто каталась. Из одного конца города в другой. Смотрела на людей. Смотрела внутрь себя. Тушь стекала некрасиво. Особенно не выносила влюбленные пары. Никогда. Никогда никого больше не полюбит. Всегда будет одна. Так просто. Ушел и все. А она, как же она? Ее любовь? Ведь любовь не исчезла от его слов. Рушится мир. И никуда не сбежать от этой боли! На улице — куда ни посмотри — всюду он! В детях, которых никогда у них не будет. В машинах — которые он так любит. Во всех похожих на него мужчинах. Во всех влюбленных. В этих дорогах, где столько катались ночами. В этом сером городе! Ходила и разглядывала окружающие предметы. Идти некуда, не возвращаться же в ту ужасную квартиру. Правда к вечеру, и дети, и мужчины с машинами, перестали так сильно ассоциироваться с ним. А оказавшись лицом к лицу с комнатой, Лера отыскала все вещи, которые он забыл, а также все подарки друг другу. Ценные вернет. А остальное... на помойке одиноко лежали французские духи, несколько платьев, серьги, браслеты и мягкие игрушки. Фото, открытки, записки — сложить все в один альбом, альбом — в пакет, пакет — в самый дальний угол самого дальнего шкафа. И забыть. Стереть из памяти. Переустановить систему, убрать все временные файлы.
Утро. Одна. Одна. Совсем одна. Одна? Одна? Совсем одна! Вуаля — новая жизнь! Теперь и у нее наконец-то, возможно впервые, есть шанс встретить настоящую взаимную любовь и стать счастливой. Эйфория. Валери скачет по квартире, танцует, а музыка ревет. Свободна! Ушла гулять — искать его — единственного и неповторимого, того незнакомца, который сделает ее счастливой и никогда, никогда не бросит. Но не ходил он сегодня по Невскому. И на Восстания не засветился. И на Ваське, и на Петропавловке, да и на Крестовском, что греха таить, не встретилось никого похожего. Или просто разминулись. Бывает. А к вечеру оптимизм закончился. Подключилась тяжелая артиллерия: пирожные, шоколад, мороженое, конфеты, пирожные, шоколад... Долго смотрела на белый потолок, не заснуть одной. Одна. Одна. Совсем одна.
Кирилл. За три дня до разговора с Лерой.
12 мая. За окном тихо шептал поздний, уже почти завтрашний, дождь. Ветер трепал темные занавески. Чуть слышно лилась медленная стильная знакомая мелодия. Кресло возле окна, свет уличных фонарей, застенчиво проникающий в комнату, Кирилл рассматривал капли, скользящие по стеклу, вспоминал ее лицо, фигуру, голос, татуировку, живую улыбку, горе в глазах, веселье, смех, движения, свои мысли о ней, как могла она за такое короткое время стать для него всем? Будто все, что он любил в жизни, о чем мечтал, соединилось в одном ее образе. И морской ветер, приносящий свежесть, и стакан воды со льдом в жаркий день, и вся музыка, которую обожал, и Джаз-Модерн с его экспрессией, романтизмом и трагичностью, и грибной дождь, когда сверкают солнечные брызги, счастливый сон, красивые здания в старинном городе, узкие улочки и неожиданные перспективы. Он находился в маленькой точке между прошлым и будущим, зная, что в телефоне записан ее номер. Он не был ей другом. Даже не очень много общался в жизни. Но видел ее глаза, и, казалось, все знал. Множество мыслей о ней, его мечты и догадки. Правда ли? Или она — другая? Существует ли та Катя, которая была все это время с ним в воображении, в реальности? Набрав десять цифр, он выяснит. И Кирилл безумно хотел этого. И боялся ошибки. Слишком далеко зашел он в мечтах, слишком все казалось даже более настоящим, чем Лера. Схватил ключи от машины и вышел из дома — не мог находиться без движения, в застывших стенах; дождь касался лица, деревья шелестели на ветру, на черной машине отражался электрический свет, безлюдный двор готовился ко сну. По темнеющим улочкам быстро, в сторону набережной, но громкая музыка не могла заглушить мысли. О ней. Остановился у Невы, капли барабанили по стеклу, светясь загадочно, на часах 23:48. Звонить? Поздно. Не звонить? Невозможно. Длинные гудки. Тихая мелодия и дождь.
- Да, - такой родной, ее голос.
- Привет.
- Привет. Кирилл?
Ее дыхание, далекая музыка, шум.
- Да. Не спишь?
- Нет. Катаюсь. Здесь такие огни, дождь в стекло, схожу с ума, руки все еще дрожат — 6 дней за рулем, адреналин в крови, слушаю любимую композицию и мечтаю. А ты?
- Я тоже в машине среди дождя. Только руки уже не дрожат — 9 лет за рулем. А ты молодец, что катаешься.
- 9 лет — вечность. Значит, мы оба под каплями среди домов за стеклом. В одном городе. Я ждала, что ты позвонишь. И боялась. Боялась того, что будет, и того, чего не будет.
- Значит, я не выдумал себе тебя?
- Да. Если я не выдумала себе тебя.
- Мне кажется, я тебя уже знаю, хотя мы не много говорили, но помню каждый жест, каждый взгляд, движение. Что у тебя случилось?
- Кирилл. Красивое имя. Случилось? Да, что-то случилось, в августе того года, но слишком больно для телефона, расскажу при встрече, когда смогу видеть твои глаза.
- Ладно. Я бы тоже хотел видеть твои. Сейчас мне кажется, что в жизни ты даже лучше, чем я смог тебя представить. Вчера не пришла, и я понял, что значит, когда тебя нет со мной.
Он включил мотор, и снова замелькали дома, мосты, гранит и черная неспокойная вода в огнях строгого северного города.
- Да.
Она слушала эти слова, его удивительный голос и все не могла поверить, что это правда, он позвонил, они - одни, и можно сказать и спросить все, что угодно, можно наслаждаться настоящим, существовавшим раньше лишь в диких мечтах и по логике казавшимся невозможным; чем-то гораздо большим, чем то, что происходило на занятиях, манящим еще более чарующим будущим. Я люблю тебя, тебя — настоящего, невыдуманного мною, знаю теперь что все правда, все мои мысли, хотя и ты в жизни лучше, чем могла себе представить, - подумала она где-то там, на другой стороне Невы, у Зимнего дворца. И безумно захотелось, чтобы он прямо сейчас оказался рядом, и путались мысли от счастья.
- Откуда ты?
- Из разряда «понаехали тут всякие», Архангельск, - его голос смешивался с ее музыкой без слов, создавая в живом времени новую композицию. Иномарка небесного цвета мчалась в сторону острова Новая Голландия. Гарнитура давала возможность общаться на ходу, чего она не смогла бы с трубкой, ведь еще не привыкла.
- А я была там. Помню веселую улицу Павлина Виноградова, черные шишки и ветки лиственницы, холодное светлое небо за ними с дымкой нежных облаков. Набережную в ту далекую зиму из другой, прошлой, исчезнувшей моей жизни. Милый город. Сугробы...
- Да, удивительно милый. И мы жили именно на этой веселой улице. Лиственница..., - он улыбнулся, - а когда у тебя началась новая жизнь?
- В один вторник.
Вспомнил ее, стоящую за дверью, с любопытством заглядывающую в класс.
- Пожалуй, у меня тоже. Новая грань, а новая жизнь начнется, если... - он не договорил.
- Да, так точнее. Грань.
"Если мы будем вместе" - продолжила она. Да, больше всего на свете хотела сейчас увидеть его, быть в одном пространстве; захлопнулась дверца машины, девушка облокотилась на чугунную решетку моста через Крюков канал. Свежий воздух пьянил, сердце стучало, она восхищалась каждым словом, паузой, вопросом и ответом, перед ней будто открывалась дверь в новый прекрасный мир, где любовь - взаимна, тебя слышат и понимают, где тебе рады, никогда не смогут предать и ты сама - не захочешь, туда, где двое не ранят друг друга и столько всего можно делать вместе, где легко смеяться и не страшно молчать, где не нужно терпеть, не нужно скрывать и можно все-все сказать, а в настоящем - не совершать того, в чем придется признаваться. Теперь, после Игоря, она многое осознала и готова была не повторять ошибок, зная, как они разрушают отношения и ведут лишь к боли. Луна светила в лицо, трескалась, кусочки рассыпались в подвижной воде, черные мокрые деревья тонко блестели, кажется, дождь перестал. Холода нет. Он как она, и веселый, и..., он — все то, во что верила, все то, чего хотела, Кирилл различал оттенки ее мыслей, она — его. В жизни он лучше, чем мечтала. Арсенальная набережная сменялась Свердловской, чернели деревья на том берегу, другая луна, та, что у Кирилла, тонула, светилась в Неве, тучи рассеивались, кажется, дождь перестал. Где она сейчас? Далекая, близкая, желанная, родная, изысканная, неизвестная и узнанная.
Продолжение следует...
...........Она сидела на подоконнике, окутанная в теплый плед, обняв коленки руками и наблюдала как снежинки, такие идеальный и в то же время абсолютно разные, нежно и безшумно спускались на землю. Возле - чашка горячего шоколада, хотя наверное он уже остыл...Не важно...Все мысли о нем и о прошлом. Канун Нового года, ничего не хочется делать, просто ничего не хочется. Рождественская елка не убрана...вот там на шкафу в коробочке игрушки...И все же, она собралась с силами, запутавшись в пледе и чуть не пролив шоколад, слезла с подоконника и направилась к ящику с игрушками. Праздничные огни, гирлянды, разноцветные игрушки - атрибуты скорого праздника, а в душе пусто. Ведь нет, того с кем был проведен прошлый год. Вот веточки елки начали преображаться. Синие, желтые, красные шары украсили дерево, маленькие ангелочки и колокольчики заняли свое почетное место. Осталось последняя игрушка - звездочка на верхушку. Но не дотянется, елка чуть выше...понадобиться стульчик, иначе никак. Она положила игрушку на стол и направилась в другую комнату за стулом. Вернувшись, не поверила своим глазам. В комнате было темно, только свет гирлянд освещал стены, а с кухни доносился запах только приготовленного горячего шоколада. Она обернулась не понимая в чем дело...и вдруг поняла - она в комнате не одна. За спиной кто-то стоял и этот "кто-то" был до боли знаком. Его запах она могла узнать и за тысячи километров, а дыхание...какое знакомое это дыхание! По ее телу пробежала дрожь, а на шее она почувствовала чье-то нежное прикосновение...Обернувшись ее глаза устремились на него. Не может быть! Это просто не возможно! Как?! Но взгляд не обманывал...те глаза медового цвета, темные волосы и лукавая улыбка, те нежные и такие сильные руки. Он здесь, он с ней, точно как в прошлом году. Минута и их губы встретятся, всего минута и...........от неожиданности чашка с горячим шоколадом упала на пол, она открыла глаза и не поняла, что происходит. Елка все так же стояла не наряженная и немного грустная, игрушки остались на шкафу, а он.......а его просто нет, и не было, и не будет...И только горячий шоколад остался с того времени, и лишь потому,что его любил он. А она его до сих пор любит...........
На главную
+22
Online-журнал для женщин