Валерия 2.

Она проснулась около десяти. Приоткрыв дверь в коридор и услышав голоса на кухне - Кирилла, Кати и чей-то чужой но какой-то притягивающий - мужской, подалась обратно в комнату. Это Олег. Они так здорово там общались, смеялись, и чайник заманчиво шумел, что ей захотелось немедленно быть среди них. Хорошо, что ванная в другой части квартиры. Лера прошмыгнула туда и столкнулась лицом к лицу с зеркалом. Она забыла. Какая пудра... тут ничего не поможет, вчера уже пробовала. Ужас. Лучше бы я была толстой и страшной, именно страшной. Красота. Зачем она мне? К чему привела меня она? И моя глупость. Да. Родиться бы обычной, ведь и такие люди находят друг друга и счастливы. Зато не становятся мишенями излишнего внимания, жертвами психов, жаждущих владеть чужой красотой. И в обычной, даже неказистой внешности, можно видеть прекрасное, если человек хорош и любим. Она иногда так делала - например, в метро, смотрела на людей, и видела их глазами тех, кто любит их. И в тот момент они казались ей самыми красивыми и милыми на свете, ведь каждые черты - неповторимы. А эти обычные девушки, с лишним весом, нехорошей кожей, несимпатичными, по их мнению, лицом или телом, как они смотрят на меня? Думают: вот быть бы такой! Ноги от ушей, чудесные волосы, фигура, лицо - картинка. Знали бы они! Ведь у них ничуть не меньше шансов встретить единственного, своего человека, чем у меня - моего. И мы даже не являемся соперницами, ведь вторая половинка у каждой - своя, и я не буду счастлива с чужой, это как взять две разные мозаики и пытаться кусочки одной приставить к другой. Они никогда не совпадут, будут спорить, пытаясь создать разные картинки, и это я уже много раз пробовала, прежде, чем поняла что же на самом деле нужно искать. Вот только на первый взгляд легко ошибиться, а на красивую девушку этих взглядов бросают больше - больше и соблазнов у нее, а она, может, и сама еще не знает, чего хочет, и если кто-то кажется достойным, тут она и влипла. И все эти романы уносят часть тебя, часть веры в счастье, ведь знаешь наперед, чем все закончится, но снова начинаешь, и снова, еще оставшимися силами, веришь в чудо, что этот раз - последний, что это - навсегда. А что в итоге? После душа, будто он мог изменить положение дел, завернувшись в полотенце, смотрела в зеркало на итоги последней любви, и слезы опять текли по щекам. Вернулась обратно в детскую. Одела джинсы, футболку, и стала разглядывать двор за окном. Вот машина Кирилла, катина пока, где ее оставили, вот мужчина гуляет с собакой, тигровым боксером - у меня был такой, только девочка. Сколько снега намело! В дверь постучали.

- Да.

- Визажиста вызывали? - сначала показался живот, потом весь визажист очутился в комнате, оживленный и озадаченный.

С приходом Кати стало веселее, она заряжала своим энтузиазмом и жизненной энергией всех вокруг.

- А поможет ли мне он, - вздохнула Лера.

- Конечно!

Она вытряхнула содержимое косметички на кровать, и работа по приведению Валерии в божеский вид началась.

- Ощущаю себя главной героиней боевика - только им, наоборот, синяки рисуют. У тебя же получится лучше, чем у меня вчера?

- Будет что-то среднее, между вчерашним и нормальным видом.

Валерия заметила какую-то новую радость в Кате, о которой она думала, но не говорила. Наверное, ребенок шевелится. Хотя нет, выражение другое какое-то...

- Тогда я к Олегу не пойду!

- Как это не пойдешь? Он очень хороший! Мы вообще-то решили отправить тебя с ним в Москву на время, пока не заберем твои вещи и не придумаем, что делать с Глебом, чтобы он не мог больше тебе вредить.

- В Москву к Олегу?

И ей вдруг стало очень весело. Но почему так хитро смотрит на меня Катя?

- Да. А ты Олега ведь не видела раньше?

- Нет. А какой он?

- Высокий. Красивый, и очень.

- Правда? А лет ему сколько?

- Где-то 30-35.

- Да... а расскажи, какой он вообще?

- Веселый, очень добрый, вежливый, у него удивительные серые искрящиеся глаза и темно-каштановые волосы - смотрится фантастически, отличная фигура, стильная одежда, дорогие часы, он знает много интересного, любит путешествовать... Он тебе понравится.

Она представила себе такую внешность, да, раньше бы очень понравился, а теперь — неизвестно, сможет ли ей вообще хоть кто-нибудь еще понравиться, и хоть она и решила быть счастливой и не вспоминать прошлое, порой оно само собой появлялось перед глазами. Но все же, раз он такой, тем более невозможно явиться туда со страшным лицом.

- Но тогда я тем более не могу в таком виде ему показаться!

- Завернуть тебя в паранджу?

- Было бы неплохо. Кать, ну что мне делать? Смотрится ужасно несмотря на все твои махинации!

- Ты преувеличиваешь, дорогая, и мы еще не закончили.

Опять постучали. Лера перепугалась.

- Да это Кирилл к нам ломится, заходи, - откликнулась Катя.

- Привет, Лера! Отлично выглядишь!

- Ой, не ври. Привет.

Он тоже смотрел на нее очень хитро и весело. Да что они там задумали? "Красивый, и очень." Наверное, увидели Олега, обрадовались, и хотят нас женить. Ей стало смешно. Кирилл с Катей вдруг представились в роли еще молодых родителей, стремящихся устроить судьбу старшей дочери. Наивные. "Он очень хороший". Мало ли у нее было, хороших, красивых, а толку? Особенно теперь, после всего, чтобы она смогла быть с кем-то, нужно, чтобы он оказался совершенным, настоящим, действительно очень добрым, ангелом...

- Значит, вы хотите меня в Москву услать...

- Да. Я же не могу постоянно ходить везде с тобой, чтобы не волноваться. А если ты будешь где-то в Питере сама по себе, в одном городе с этим ..., я поседею раньше времени.

- А Олег согласен?

- Да, он очень согласен, - и они с Катей опять заулыбались как два нашкодивших ребенка, довольные своей выходкой.

- Что вы такие радостные? Я же все вижу, что у вас на уме!

- Сама себе задает вопрос, сама на него отвечает, - констатировал Кирилл.

Лера рассмеялась. Конечно, хорошо бы поверить в сказку о прекрасном принце, да только после встречи с драконом, тяжело как-то.

- А почему это он "очень согласен"? Он же меня не видел, - удивилась вдруг Валерия, а потом подумала, что ведь потому и согласен, что еще не видел, и ей опять стало смешно.

- Помнишь ту статью?

Ах, те фото. Где я моложе и с человеческим лицом.

- Делайте, что хотите, но я в этом жутком облике к нему не пойду. Даже если вы и правы, он увидит такую уродину вместо той, что на картинке, и убежит.

- Какая разница, какое временно лицо у ангела, который, окунувшись в жизнь, узнал, что есть хорошего, и что плохого в людях?

- Я - ангел? Если только черный...

- Иди уже, ангел. Макияж окончен, - улыбнулась Катя.

Он.

Я остался один в кухне и ждал, когда же кто-нибудь ко мне придет. Конечно, я ждал ее. Катя испарилась уже давно, потом исчез ее муж, а Валерии я так и не видел. Из детской доносился приглушенный стенами смех, и мне хотелось быть там, с ними. Я хотел видеть ее в жизни, слышать ее голос, смотреть в глаза, минуты казались годами, время остановилось, я был на краю вечности, я уже тогда все знал о нас в будущем и безумно хотел, чтобы оно наступило; я итак уже все время в мыслях был с ней, чувствовал ее настроение, - вот сейчас, например, ей там весело, но она не хочет выходить из-за синяков. И я вдруг страшно разозлился на себя за них! Я должен был не допустить, ведь она уже давно появилась в моей жизни, достаточно лишь было открыть глаза пошире. Ведь и год назад она уже существовала, сидела в этом Питере, страдала от одиночества или встречалась с кем-то, писала мне пару строчек, я - ей, мы сами придумали эту стену из необщения, мы сами каждый раз оставались на одном расстоянии, никогда не забывая написать "Здравствуйте", нажать клавишу шифт вместе с буквой "В", не интересуясь друг другом, делая вид, что нам все равно, что пара присланных вовремя файлов важнее того, кто их создает. Не знаю, сколько прошло времени, но я, наконец, услышал шаги. Она появилась из темноты коридора, с распущенными волосами, несколько смущенным взглядом, как бы извиняясь за синяки, но они ее не портили в моих глазах, а лишь сжалось сердце при виде этих следов на лице, плечах, запястьях, каким нужно быть ..., чтобы сотворить такое с женщиной! С моей Валерией!

- Привет, - она улыбнулась, - так вот какой ты, северный олень!

Мне очень понравилось приветствие, я улыбнулся в ответ.

- Привет.

Она села напротив за стол, спрятав руки на коленях, и с любопытством посмотрела мне в глаза.

- Скажи-ка, как ты все-таки умудрился найти именно ту статью и понять, что Валерия — я?

Сейчас она выведет меня на чистую воду.

- Все началось с Карины.

Она весело засмеялась, вспомнив письмо. Я тоже. Теперь я уже не краснел, и мне оно казалось очень забавным.

- "Я Карина, и у меня проблема... я красивая... пришли фото." Чтобы я увидела, что ты мне в подметки не годишься и успокоилась, а то я ревную к вашим возмутительным, наполненным страстью, письмам: "Здравствуйте, Олег, вот файлы, как Вам? С ув. Валерия Любчанская". Так это был ты! Я на тебя больше всех и думала.

- А твой ответ меня заинтриговал, особенно: "Пусть уж я останусь лишь черными буквами на белом фоне". Я тут же навоображал себе романтический образ прекрасной незнакомки, обязательно влюбленной в литературу и задался вопросом, а как же ты выглядишь?

- Возможно, в глубине души я этого хотела, - сказала она задумчиво.

Она была рядом, такая близкая и красивая, настоящая, невыдуманная мною, лучше в жизни, чем я мог себе представить, мне нравилось то, как и что она говорит, как смотрит на меня, как улыбается, иногда щуря глаза, или хмурит брови, когда вспоминает что-то, как заправляет за одно ухо чудесные светлые, свои, волосы, с изящными разноцветными узорами ближе к концам, с каким интересом слушает и рассказывает сама...

- И ты стал искать меня в Интернете.

- Точно. И я бы ни за что тебя не нашел, если бы не стихи на твоей странице, но тогда лишь странице неизвестной твоей однофамилицы. "Хотя..."

Она продолжила, и мы, то вместе, то по очереди, озвучили весь текст, потом обсуждали...

Валерия 2.

- А потом?

- Я заинтересовался, что же это за девушка такая особенная, о тебе ничего больше не было кроме моей любимой музыки и твоих друзей, а среди них - Кирилл.

Олег ждал, не увидит ли любовь к Кириллу в ее глазах, она улыбнулась, подумав о нем, нет - он ей просто близкий друг, такой, каким можно стать лишь после долгих отношений стоящих друг друга людей, если в них было что-то настоящее, и они не врали, не разочаровались, и не расстались врагами.

Лера заметила, чего он боялся и что понял, и стало приятно, и что она нравится ему, и в то же время он не оскорбляет ее ревностью, непониманием и недоверием, и видит в ее чувствах к Кириллу то, что есть теперь - любовь к другу, а не то, что было когда-то.

- И ты знал, кто это, и решил поискать что-нибудь интересненькое о нем.

- Да, я подумал, вдруг вы...

- Ты поверил статье?

- Нет. Только фактам.

- И?

- А дальше вас стало четыре

- Вас?

- Тебя. Одна - которая присылала мне файлы и писала страстные письма, вторая - девушка с фото в статье, третья и четвертая - дополненные мною образы первой и второй.

Она опять заулыбалась.

- А Карина?

- Разбежались...

Теперь он видел радость в ее глазах.

- А дальше?

- Потом я беспокоился весь вечер и ту ночь, не зная, почему, затем вспомнил, что ты не прислала файлы, и понял, что боюсь за тебя. Наутро получил письмо с угрозами от Глеба, нашел твой телефон, звонил, но слышал лишь его. Опять связался с директором, узнал о тебе все, что мог, подумал, быть может ты - она, и написал Кириллу...

Боль скользнула по ее лицу, отразив возникшие воспоминания. Нет, больше близко никого не подпущу, не позволю себе влюбляться, пока не узнаю человека хорошо, не буду полностью уверена не только в душевном здоровье и, следовательно, благородстве, честности, доброте.., но и в том, что, оказавшись вместе раз и начав играть в любовь, мы не расстанемся спустя месяцы или годы, сказав потом, что были мы не правы, что мы не те, и нам нужны другие. Не хочу больше повторения Кирилла, Глеба, один хороший друг в лице первого у меня уже есть, а одного ... более, чем достаточно. Жаль, конечно, что не встретила Олега раньше.

Она ничего больше не говорила и смотрела в окно.

Ему хотелось обнять ее, но он знал, что пока чужой ей, почти незнакомый московский дядька, пусть и красивый и, вроде, хороший, но нужны ли ей эта хорошесть и красота после всего, что было? Он видел - она видит, что нравится ему, ей даже и приятно, и он бы мог быть.., но не верит себе, уже не верит, и не хочет чего-то большего, кроме, пожалуй, дружбы, и ей неловко, что она такая. Что, летала не там, обожглась, а теперь...

- Валерия, ты мне нравишься, и очень. Я могу представить, что сейчас у тебя на душе. Давай будем просто друзьями. Я тоже мужчина с прошлым, обжигаться снова не хочу, а от дружбы еще никто не умирал.

Ей очень понравились его слова, а конец фразы и вообще рассмешил. И сразу стало легко, очередная стена между ними разрушилась. "Давай будем просто друзьями" - хорошо. Она еще никогда не пробовала придти от дружбы к любви. А начинаясь с любви, в лучшем случае все заканчивается дружбой, пройдя через столько горя и боли, что уж и не знаешь, а нужно ли оно? А если сначала создать дружбу, быть может, и не будет ничего, чувства исчезнут, жизнь покажет, что они - чужие, но и не больно. А если будет - значит, навсегда.

- Давай дружить. А когда мы в Москву поедем?

- Думаю, скоро. Возьмем такси. На поезд тебя без документов не пустят.

- Здорово! Так Питер надоел! Здесь все одно и то же! Те же улицы, те же дома, мосты, решетки, шпили, все это мне нравится, но уже столько раз нравится, что и вкуса не чувствуешь. А уж после вчерашнего...

- Понимаю, - он вспомнил, откуда эта, несколько измененная фраза: "...нравится, но уже столько раз нравится..." и восхитился, - у меня по-другому. Не устаю очаровываться любимым непредсказуемым родным городом, и даже возвращаясь из Европы, с удовольствием еще раз убеждаюсь, что для меня Москва - самое лучшее место в мире.

Его светло-серые глаза, внимательный и нежный взгляд, манили, хотелось в них тонуть, темные короткие волосы, окаймлявшие благородные черты лица, придавали приятную строгость и изысканность, она могла не переставая разглядывать его, восхищаться - и как художник, и как женщина. И хотелось снова быть прежней, восторженной, наивной, верящей в любовь, еще не познавшей боли, что почти всегда следует потом, восемнадцатилетней девчонкой, чтобы впервые в жизни, с чистого листа, создать с ним Рай - не тот, где, спустя время, позолота слезает, плоды - гниют, погода - портится, и вокруг пляшут черти, а настоящий, где время лишь усиливает чувства.

- Наверное, Москва другая. Последний раз была года полтора назад, там все другое, все интереснее для меня, люди, скверы, фонтаны, мосты, дома, крыши, купола, солнце, кривые улицы, мне как-будто все родное, все мое, и дышишь свободнее, и хочется жить, гулять, мечтать, там будущее кажется прекрасным, а настоящее - приемлемым. А здесь - как в гробу. Для меня. Знаю, многие Питер любят, и они правы. Это только я такая дурная.

- Я так же чувствую ее, как ты. А в Питере вообще бы жить не мог. Но кто-то Москву не выносит, и тут, думаю, дело не в том, что один город лучше, а в людях. Одним подходит одно, другим - другое. Это как литература. Можно выбрать отличнейшее произведение, классику какую-нибудь очень талантливую, и взять людей, которые любят читать такого рода книги, и кому-то оно будет сильно нравиться, кому-то так, кому-то вообще никак. И это не значит, что кто-то плохой или глупый. А просто мы - разные. И это интересно.

- Да, точно. У меня есть подруга, мы во многом похожи, в том числе и по предпочтениям в литературе. Но вот некоторые книги - мои любимые удивительные книги, она читать не может. А я - некоторые ее. И в то же время мы способны прекрасно общаться и восхищаться теми произведениями, в которых сходимся. Ты любишь читать?

Почему-то ему вспомнилась Саша. А что если они знакомы? Жаль, не спросил тогда, где она училась. А говорить с Валерией на эту тему пока язык не поворачивался.

- Читать обожаю! Ты?

- Да да да!

- А что именно?

Он.

Чем больше мы общались, тем сильнее мне нравилась эта девушка. Я будто встретился с бесконечностью чувств, идей, интересов, ощущений, иногда угадывал ее мысли, она - мои, так что и неясно в итоге, кто же у кого читает их. И с ней чувствовал себя очень легко, самим собой. Около трех подъехало такси, мы попрощались с Катей - Кирилл уже ушел - и я оказался совсем рядом с Лерой, в полумраке на заднем сидении. Видел ее лицо в профиль, за ним - окно, опять дома и все, чему положено было находиться на нашем пути из Петербурга в Москву. Иногда она смотрела на меня, улыбаясь, будто пытаясь запомнить каждую черту, словно художник, рисующий мой портрет, в ее взгляде читалось все - и увлечение мной, интерес, желание оказаться ближе, и тут же боль недавних событий и всего прошлого в целом, говорившая: "Не смей, тебе мало?" И я тогда больше всего на свете хотел, чтобы не существовало у нее этого прошлого, вернуть ту Валерию, какой являлась она когда-то раньше, когда мы оба были моложе, беспечнее, с широко открытыми глазами шли по миру, верили, мечтали, не оглядываясь назад и не ожидая подвоха. Я вспомнил Катю. Ее бесконечную веселость, расплескивающуюся вокруг, доброжелательность, казалось, у нее и прошлое прекрасно, но ведь и она была когда-то Катей до Кирилла. И что там до? Я мог высказывать Валери любые свои мысли, и она меня понимала, наши фразы продолжали друг друга, она всегда слышала меня, и в ее ответе это чувствовалось. Она была как я и в то же время другая, загадочная, я многое узнал, пересмотрел, увидел. Темнело за окном, фары, фонари играли по салону, у водителя тихо звучала на удивление приятная музыка, ближе к ночи Валерия заснула у меня на плече. Я обнимал ее, лицом касаясь светлых волос, стараясь не спугнуть хрупкое, мое счастье. Я был где угодно, только не на земле. Не на земле. Не нуждался в созерцании будущего - наслаждался настоящим. Ангел мой, сокровище, моя Валерия. Судьба подарила мне Тебя. Я так долго Тебя искал. Да, сейчас я понял - именно Тебя. Во всех моих женщинах было что-то Твое. Я пытался собрать, как мозаику, Твой образ, находя частички в других, и любя в них и Тебя. А особенно - в Саше. Совершенно разные внешне, они казались очень похожи внутренне, но Валерия была мне еще ближе, я слышал ее дыхание, тонул в нежности...

Валерия 2.

Она уже открыла глаза и, возвращаясь к реальности, чувствовала что-то очень хорошее повсюду, Олег находился совсем рядом, и ей не хотелось выглядеть проснувшейся, чтобы можно было еще чуть-чуть вот так побыть вдвоем, как бы случайно; ощущать его тепло, бьющееся сердце, слышать дыхание так близко. Не хотелось ни о чем думать, а просто чтобы это волшебное мгновение длилось вечно. Но уже за окном сверкали витрины, реклама, светились окна высоких домов большого города, темнели огромные виадуки, уже показалась площадь трех вокзалов, такси затормозило, они выбрались в холод, в ночь, казавшиеся им самыми лучшими за всю жизнь. Олег расплатился с водителем, пожелал хорошего пути, и они направились под руку к другой машине. Белая, чистая, обтекаемой формы, и с серебристым значком ее любимой марки, Лере почему-то вспомнилась ироничная фраза насчет невозможности существования "Принца на белом коне", и она улыбнулась. Нет, принцы, они есть, причем у каждой - свой, нужно лишь искать и на меньшее - не соглашаться. Хотя мне и до этого почти каждый казался принцем, а выходило другое, так что, кто знает? Не влюбляться сразу. Просто дружить, просто общаться, да возможно ли просто дружить с ним? Когда мы и дня вместе еще не провели, а я уже схожу с ума. Но я постараюсь. Она разглядывала ночную Москву, все больше влюбляясь в этот волшебный, удивительный город. Ей нравились каждый дом, каждое дерево, облитое льдом, прозрачно-просвечивающее сквозь свет фонаря, заснеженная дорога, она смотрела на красивый профиль Олега, часы блестели на руке, вспомнился Эльдар. Вот на кого он похож, вот, быть может, почему меня к нему тянуло? Вспомнились звонки жены Лары, все собственные мысли тогда, сомнения, чувства. Какими же ненастоящими, мелкими казались они сейчас, по сравнению с тем, что происходило в ее сердце все эти минуты, начиная с той первой, когда встретила его на кухне у Кирилла. Но что за ирония судьбы! У Кирилла! В котором так долго видела свой идеал, и если года три назад ей бы сказали, что она, Валерия, в одно прекрасное утро не только не будет уже в него влюбленной, но что появится другой, который окажется и лучше, и красивее для нее, чем он, Кирилл? И беременная жена Катя будет представляться ей, Валерии, самой лучшей парой для Кирилла, будто и не могло сложиться иначе? И в ее сердце останется лишь радость за них? Она бы не поверила, усмехнувшись непутевой гадалке и покрутив пальцем у виска. Все-таки жизнь - удивительная штука.

Вскоре они уже оказались дома, уютная квартира недалеко от метро Третьяковская, четвертый этаж, приятные бежевые обои, темные занавески в комнате, порядок, новая сантехника и мебель, ей сразу все здесь понравилось. Было поздно, хотелось спать и есть. И было весело. Такое детское ощущение, будто удрали от всех, взрослые далеко, можешь делать все, что хочешь, и тебе за это ничего не будет. Они много смеялись, никак не желая расходиться, долго одевали пододеяльник, путая углы и получая после всех усилий кашу вместо ровной поверхности, и в шутку ругаясь на них. Наконец, угомонились, Лера осталась в комнате одна, Олег устроился на раскладушке в кухне, и в хорошей квартире воцарилась почти сонная тишина.

Он.

На следующее утро я столкнулся с ней около ванной. Валери выходила в махровом белом полотенце, увидев меня, закрыла лицо руками и бросилась в комнату, дверь захлопнулась. Я постучал.

- Валерия, позволь мне посмотреть, пожалуйста.

- Нет. Это ужасно.

- Я правда понимаю, что ты чувствуешь, но мы живем вместе, лучше один раз решиться показать мне лицо без тонального крема, чем много дней бегать и нервничать.

Вспомнилась ее фраза из письма Карине: "Я себе не нравлюсь, и не хочу, чтобы на меня смотрели незнакомые люди...", и слова Кирилла: "Так что думать нужно осторожно".

- Хорошо, сейчас оденусь и приду.

- Молодец.

Я стоял возле окна в кухне, и смотрел в открытую дверь. Немного боялся того, что увижу, и того, что увидит в моем взгляде она. Валерия появилась, как вчера, из темноты коридора, в тех же джинсах и, на этот раз, в моей футболке, закрывая лицо, но сквозь пальцы я видел глаза; дотронувшись до ее рук, бережно отстранил их, и посмотрел при свете. Без крема вид действительно оказался ужасен. Но не портил ее для меня, и она, чувствуя это, заулыбалась.

- Ну что, как опытный боец, а в школе я часто дрался - даже нос сломали, скажу: недельки через две будет вполне нормально.

- Честно-честно?

- Честное пионерское!

Она все улыбалась, мы так и стояли, держась за руки и смотря друг другу в глаза.

- Предлагаю сделку: ты готовишь завтрак, я иду в магазин покупать тональный крем. Можно, конечно, наоборот, но повар из меня не очень.

- Договорились. А из меня - ходок по магазинам, если только для фильма ужасов. И я люблю готовить.

- Ну, тот фильм скоро закончится, а вот что готовить любишь - здорово, значит, я привез ценный северный фрукт.

- Еще какой!

Вернувшись, я обнаружил вкусный заманчивый запах, расползшийся по всей квартире, завтрак - на столе, Валери - в комнате, она сидела на диване и читала книжку. Со стороны ничего необычного не было в этом благородном занятии для интеллектуалов, кроме того, что текст - на французском. Я стоял у открытой двери и боялся поверить своему счастью.

- Твоя книга? - спросила она, видимо, тоже не совсем веря.

- Моя.

- И что, мы можем болтать по-французски?

- Ну да.

Дальше мы так и делали, лишь изредка переходя на русский, по крайней мере первое время, пока не утолили жажду.

- Я обожаю общаться по-французски, ты не представляешь, какое это счастье, что ты можешь в этом участвовать, а то ведь никто, совершенно никто в моем окружении его не изучал!

- Очень даже представляю, и тоже обожаю. Ты здорово говоришь, откуда такие знания?

- Со школы с углубленным изучением языка. А потом частенько читала книги любимых авторов в оригинале. А ты?

- Школа, институт, и долгие годы переводов художественной и технической литературы в оба конца.

- Так ты еще и переводчик!?

- Да, и этому уделяю гораздо больше времени, чем программированию, хотя последнее тоже люблю.

- Фантастика! И ты ни разу ничего не написал! Подумать только, мы могли бы эти полтора года общаться, переписываться по-французски, ну почему люди не смотрят вокруг? Почему ходят по колее, бояться пробовать новое, сами себе выдумывают стены, рамки, границы, и бродят вдоль с унылыми лицами, по кругу, думая, что это не они сами же себя и ограничили! А ведь никто, никто кроме них!

- Да. Наверное весь фокус в том, что они уверены: не они их создали, и, следовательно, ничего невозможно изменить. Я хотел написать, но останавливал себя, каждый раз выдумывая глупые причины.

- Я тоже. Я даже, получая очередное письмо, хотела увидеть что-то большее, особенно когда бывали одинокие депрессии, могла часами сидеть у компьютера, и ждать чего-то. Но нет. Мы общались строго официально, как послы.

- Если бы я знал...

- Ой, у нас же завтрак остынет!

И мы сменили декорации на вид кухни изнутри.

- Слушай, а мне здесь нравится. Знаешь, даже когда смогу вернуться в Питер - не поеду. Только на диплом. Так что, если ты мечтал от меня легко отделаться - должна тебя разочаровать. Можешь обустраиваться на кухне.

Я заулыбался.

- Ради такого, готов даже спать в кладовке. Стоя. Ведь, думаю, неудобно, когда на твоей кухне кто-то дрыхнет?

- Конечно! Иногда я просыпаюсь голодная и посещаю холодильник в поисках чего-нибудь вкусненького.

Телефонный звонок.

- Salut, ээ, то есть, Привет, Кирилл!

- Привет, Олег! Слышу, вы уже нашли общий язык?

- Да, - улыбнулся я, - ну как, есть новости?

- Есть. Насчет этого перезвони, когда будешь один.

- Хорошо.

- Как доехали?

- Отлично, спасибо.

- Я рад. Ее можно услышать?

- Конечно!

Она взяла трубку.

- Приветик!

- Все замечательно, мне здесь очень-очень нравится! И тут столько редких книг! - заулыбалась, взглянув на меня.

- А как Катя? Ты же мне сообщишь, когда появится Анжелика?

Вся засветилась, спрашивая о ребенке.

- Хорошо. Привет передавай.

- Пока.

Я смотрел на нее, и удивлялся - неужели действительно может существовать на Земле такая дружба, после всего? Но видел именно это. Близкие люди, которые по-прежнему дороги друг другу, доверяют, запросто общаются, воспоминания не врываются больше в их жизнь, разрушая. Интересно, смогли бы мы с Анной придти к тому же? Думаю, нет. Быть может, сейчас? Но мы уже слишком далеки, слишком чужие, и не нуждаемся друг в друге. У нее давно - все хорошо и без меня. А мне сейчас уже никто не нужен, кроме Валерии. Никто не сможет стать ближе, чем она.

Позже, когда Валери привела лицо в относительный порядок, мы отправились по магазинам, я хотел купить ей все, что могло понадобиться, но она не желала тратить мои деньги, и сначала выбирала только самое необходимое, без чего совершенно невозможно обойтись. Затем она с трудом согласилась ни в чем себе не отказывать, но обещала все вернуть сразу, как сможет получить свои деньги с карточек, я отчаянно отказывался, но, не будучи в состоянии ее переспорить, согласился. И мы, купив все, что нужно женщине вообще без ничего, потратили даже меньше, чем за один обычный воскресный поход за одеждой для Карины. И при этом Валери выглядела лучше нее, а для меня - самой красивой женщиной в мире. Даже без декоративной косметики. Карина же, восемнадцатилетняя девица с хорошей кожей, наносила килограммы пудры, туши, теней, помады, блесток, и становилась похожа скорее на куклу Барби, теряя индивидуальность.

Я восхищался! Тем, как Валери общалась с продавцами - с уважением, одновременно с достоинством, и легко. Карина же относилась к ним, как к прислуге, иногда грубила, заставляя меня краснеть. А потом, наедине, высказывать ей все, мы ссорились, мирились, в следующий раз концертная программа повторялась, так что вскоре я перестал ее сопровождать. С Валерией же я готов был ходить, куда угодно, наслаждаясь общением, ее внешностью, мне нравилось, когда она, веселая, выскакивала из примерочной в очередном наряде, вертелась перед зеркалом и спрашивала, какой лучше, не потому, что не знала ответ сама, а потому, что ее интересовало мое мнение, но я был в восторге от каждого и жалел потом, что она не стала покупать их все. Любопытно, как один и тот же мужчина может по-разному относиться и вести себя с разными женщинами. Когда мы поднимались на эскалаторе в торговых центрах, у меня кружилась голова от ее близости, я безумно хотел ее обнять, но сдерживался.

Валерия.

Потом катались по городу, еще не стемнело, и она разглядывала зимнюю сказку - сосульки на старинных крышах, лепнину, блестящие на солнце водосточные трубы и стекла, сугробы, шоколадную кашу из снега на дорогах, читала тексты на перетяжках, смотрела на ясное яркое небо, белые хлопья на ледяных ветвях, машины, прохожих, и каждый казался ей родным, каждому она желала счастья, каждым - восхищалась, ей нравилось быть частью этой московской быстрой жизни, хотелось прыгнуть в пушистый снежный холм, бегать, играть в снежки, а потом вытряхивать холодное мокрое из-за шиворота, кататься, как дети, с горы на салазках, визжа от радости, бесконечно смотреть в эти светло-серые глаза, и как же ей нравился его взгляд! В нем таилось столько тепла, восхищения и внимания, он согревал ее истерзанную, но не очерствевшую, душу, как согревает летнее солнце тело. Ему можно было сказать все, что угодно! Глупость, он отвечал в том же духе, и слышался их смех; что-то серьезное, что-то личное, о чем даже Кириллу никогда не говорилось, и он все понимал именно так, как нужно. Олег уже стал для нее другом - больше, чем Кирилл, больше, чем кто бы то ни было. Вечер они провели вместе дома, он занимался переводами, и Валери даже иногда ему помогала с некоторыми спорными фразами, не потому что язык знала лучше - нет, просто могла как-то по-другому мыслить, что иногда оказывалось полезным. Сама расположилась на диване с ноутбуком, дорисовала обещанные картинки для Олега, и, хитро улыбаясь, написала: "Здравствуйте, Олег. Вот файлы. С уважением, Валерия Любчанская"; затем слышала смех, когда он читал. Получила ответ: "Спасибо, Валерия, все отлично. Приглашаю Вас на кухню пить чай. С уважением, Олег Ничаев."

И они пили зеленый чай с мятой, сидя напротив, за окном давно стемнело, часы показывали девять, он рассказывал о последней поездке в Париж - ее любимый Париж, где она ни разу еще не была, но сейчас живо представляла узенькие улочки, знаки для велосипедистов прямо на асфальте, волшебную изменчивую подсветку Эйфелевой башни, широкие Les shamps Elisee - опять перешли на французский - и чудесный город существовал теперь прямо здесь, на кухне московской квартиры, шумел многочисленными прохожими, не переводившимися и ночью, шуршал по дорогам машинами, удивлял ценами на парковку, пел уличными музыкантами, плескался водами Сены, пленил готическими соборами, манил на остров Сите, содержал в себе все настоящие и выдуманные истории, например из книги "Анжелика и король"; они уже вместе бродили там, среди ночных огней, затем оказывались в уютном кафе, читали загадочное меню, спрашивали у официанта разъяснений, сами же их выдумывали, так же, как и его внешность (непременно с французским носом), и все остальные подробности вечера в Париже; вежливо отказывались от лягушачьих лапок, но охотно пробовали другие деликатесы - Олег здорово их описывал, затем шли на берег Сены и долго стояли на ветру, разглядывая темные волны и растворяясь в них вместе с огнями.

Потом смотрели по ноутбуку веселый полу-фантастический фильм, сидя на диване и выключив свет. Телевизора в квартире не обитало - Олег не смотрел, находя нужное в Интернете, и не интересуясь ненужным. И казалось лучше всякого кинотеатра сидеть вот так, вдвоем, когда ни чьи головы даже и не пытаются загородить экран, не пахнет попкорном, не шуршат открывающиеся шоколадки, не мелькают туда-сюда черные тени, не шушукаются другие зрители, а вы сами можете обсуждать кино, сколько угодно, и даже нажимать на паузу, чтобы принести с кухни что-нибудь вкусненькое, приличествующее ситуации. Хотя в кинотеатре тоже есть своя прелесть, так что можно и сходить. Они сидели рядом, и Лере страшно хотелось, чтобы он ее обнял, без этого картинка казалась неполной, и чудилось - тогда сможет сосредоточиться на фильме вместо того, чтобы думать об Олеге. Он желал того же, и как-то незаметно реальностью стало их стремление друг к другу, и вот уже он гладил ее волосы, она чувствовала его тепло совсем близко, фильм поплыл, звуки размножились и смешались, существовало лишь ощущение счастья, и нравилось, безумно нравилось вот так растворяться друг в друге и делать вид, что смотришь кино. Олег знал, что любит ее всем сердцем, так, как только может любить мужчина женщину, сходил с ума от ее близости, от каждого прикосновения, и если Саша была чертенком, со своей неясной, далекой жизнью, Валерия - ангелом, близкой и бесконечно родной, и он больше всего на свете хотел, чтобы она была счастлива; Валери наслаждалась этим мгновением, тоже сходя с ума и не признаваясь себе в своих чувствах к нему, и боясь перейти ту грань, когда уже пути назад не будет. Они оба не хотели торопиться, слишком хорошо зная, как постепенно волшебство первых встреч исчезает, оставляя вместо себя довольно далеких друг от друга мужчину и женщину, пытающихся казаться парой. А казаться они не хотели - они хотели быть. Фильм закончился, время, остановившееся для них, для остальной вселенной скатилось заполночь, а они все сидели, обнявшись, Валери не хотела его отпускать, он не рвался на свободу, и вот уже у нее в мыслях кружилось: "я люблю тебя", но оба молчали, а их идеи встречались где-то сами по себе, не становясь словами, но понятые без них.

Валерия надеялась заснуть, но волнующие мысли не пускали, рвались следом, звали обратно, в мир памяти, в только что пережитые минуты, сложившиеся в часы, окутывали, таскали растрепанное сознание туда-сюда; ей хотелось быть с ним. Чтобы и дальше он обнимал ее, так и заснуть вместе, ничего больше. Нет. Хотелось и больше. Но тогда, кто знает? Она еще не уверена, она столько раз ошибалась - каждый раз до него, и всегда начало казалось прекрасным, вокруг сияли звезды, будущее наполнялось обещаниями чарующего счастья, но шло время, оазис оказывался миражом, и чем ближе подбирались к нему, тем больше он отдалялся, но манил, манил, а вокруг, тем временем, красные розы ранили шипами, лепестки разлетались, падая на потрескавшуюся сухую землю, битые стекла вонзались в кожу, холодный ветер рвал платье, слезы жгли ядом, и, обернувшись, можно было увидеть, что прекрасное будущее уже в прошлом, в том самом начале, в тех нескольких днях, неделях, месяцах, когда они еще видели бесконечность друг в друге, и теперь впереди лишь пустота и боль.

Глеб.

22:07. Он вернулся домой, и снова цветы, любимые, бордово-красные розы; в черном костюме и белой рубашке, резкий одеколон резал воздух; искал ключи - правый карман, левый, пиджак, брюки, дубленка - вот они, достал, уронил, поднял, снова уронил, поднял, не тот, не тот, открыл, тишина. Пустота. Лера! Ты где? Где ты? Метнулся в комнату - нет, в кухню - нет, туалет, ванная, балкон, снова комната - нет. И ведь он знал, что ее нет. Еще вчера, придя домой, не нашел. И бесконечно следил за голубой машиной, но упустил. Упустил! Но сегодня - это сегодня. Он надеялся, что Валерия вернется сама. Разбитая соседняя лоджия и стекло на полу, сел на кровать. Вскочил. Бросил розы. Рассыпались. Снял дубленку, аккуратно положил на кровать. Сел на пол. Вскочил. Снова сел. Схватил цветок и стал рвать лепестки, раскидывая. Моя любовь. Вся моя любовь. Ушла. Вскочил. Бросился в прихожую. Застыл. Звонок в дверь. Страх. Замереть. Меня нет. Никого нет дома - ни меня, ни Валерии, уехали в Лондон. Опять звонок. Бьется сердце. Меня убьют. Это он. Убьет за нее. За то, что я сделал. Но это она виновата. Не я. Не я. Нервное дыхание, стук сердца. Стук в дверь. Громкий. Сильный. Убьет. Меня, хорошего, доброго. Убьет. Кричит: "Открой!" Я не могу открыть - меня нет. Без нее меня нет. Снова стук. Голоса. Не один. Ха, одному - страшно. Я - страшный. Шаги. Звук лифта. Звук лифта. Хлопнула далеко внизу дверь. Тишина. Один. Страх. Хочу жить. А меня убьют. Не хочу жить. Без нее. Меня нет. Ринулся в комнату - снова проверить, вдруг, она там? Нет. В кухню - нет. Рубашка выбилась из брюк. Пот течет по лбу. В ванную - включил воду, смочил волосы, выключил воду. Рванул в комнату. Застыл. Включил резкую, нервную, его любимую музыку - из оперы "Кармина Бурана", Карл Орф. К столу. Искать. Ручку. Все разметал, часть уронил, вот - нашел. Белый лист. Чистый лист. Сел за стол. Вскочил. Снова сел. Вскочил. Бегом в кухню. Скоро придут. Они придут. Схватил спички, уронил. Поднял. Достал. Чиркнул. Плеснул спирта в занавески. Бросил. Заполыхало. Теперь светло, можно писать. В темноте не могу. Резко в комнату, за листом и ручкой - снова в кухню. Сел за стол. Черный силуэт на оранжево-красном фоне огня.

"Я ухожу. Это все ты. Я люблю тебя больше жизни, ты для меня - и воздух, и солнце, и северный ветер, и пирожное "Тирамису", ты для меня дождь зимой, снег летом, предсмертный крик, радуга по телевизору, вечерняя роса, девочка со светлыми волосами, улыбка лошади, небо за прутьями решетки, вся жизнь, вся смерть, вся боль, все счастье, разбившиеся яйца, недокуренная сигарета, детская травма, слезы звезд, разорвавшееся солнце. Валерия. Валерия. Ты. Одна ты. Виновата. Я - чистый. Я - светлый. Я - любовь, ангел, умерший ангел. Никогда тебя не забуду, даже когда меня не будет больше в моей жизни, и тебя - во мне. Эти месяцы были Раем в Аду. А теперь остался лишь Ад без Рая. И Рай - без Ада. Каждое слово. Взгляд. Прикосновение. Буду помнить даже там, наверху, когда я исчезну, и никто не заплачет. Я знаю, вы будете рады. Вздохнете свободно. Что вам моя жизнь? Что вам стук сердца? Моего. Истерзанного. Никому не нужного сердца. Я одинок на Земле. Ни отца, ни матери, ни друзей, ни тебя, моя Валерия. Я старался быть нежным. Я ухожу, потому что сделал тебе больно. Я не хотел. Прости. Не хотел. Ты - хорошая, чистая, светлая, я не могу жить с той болью, что причинил тебе, я лучше уйду. Я сломлен. Раздавлен. Я не могу жить с твоей болью."

Огонь подобрался близко, схватившись за скатерть, он снова вскочил, сложил письмо, убрал в карман. Ринулся в комнату. Упал на пол. Поднялся тяжело. Снова упал. Сел. И опять - рвать розы. Кровавые розы. Слезы капали на паркет. Музыка ревела. Вскочил, бросился в угол, оттуда - в другой, в третий, в центр. Упал. Ползком, туда, где выход, настежь балконную дверь, мороз жег нервы, человек рыдал, закрыв лицо руками, стараясь вырвать из сердца всю боль, что накопилась за жизнь, начиная с аборта - неудачной попытки матери от него избавиться. Затем все побои - когда отец бил мать в живот, в него, в маленького, тогда еще светлого Глеба, вселяя ненависть к миру и людям. Ненужный ребенок, маленький комочек счастья, любви ко всем живым существам - людям, птицам, животным, еще полный желания дарить другим радость, улыбку, и даже появившись на свет, взрослея, начиная понимать, сталкиваясь с нелюбовью родителей, опять побоями и криками, старался сохранить свою веру в людей, пряча ее все глубже в сердце, пока не остались лишь угли от пламени, и они остывали. Чтобы не чувствовать боли. Ничего. Пламя разгоралось. Вот уже принялось за паркет в комнате. Он хватился письма. Где ж оно? Искать. Левый в пиджаке. Правый. Левый в брюках - стрелки помялись на сгибах. Нашел. Развернул. Уронил. Поймал у пола. Стал читать, произнося отдельные фразы в слух. Я мог бы стать гениальным писателем. Любить людей. Я же хотел. Когда же я перестал их любить? Смял письмо. Распрямил. Разорвал мелко. Часть упала. Поднял. Вытянул руки и выбросил. Светлые кусочки закружились над зимним двором. Он ринулся следом. Удар. И снова вверх, медленно, плавно, как в замедленной съемке. И видел потом, - открылась дверца черной машины, и кинулись двое к телу в черном костюме с замявшимися на сгибах брюк стрелками. И лаяла такса, вышедшая с хозяином на прогулку. Светловолосый мужчина потрогал пульс и закрыл глаза. Отошел. Набрал чей-то номер. А, скорая, конечно. Да только поздно. И уже орала сирена пожарников - кто-то вызвал раньше. Тому, что недавно называлось Глебом - его душе, стало неинтересно, и она улетела...

Продолжение следует...

Мне мигом предложили обучиться другой профессии. Только не в коня корм. Бухгалтера 
из меня не вышло, впрочем, это было ясно с самого начала. Всю жизнь, складывая семь и 
восемь, я получаю разный результат. Когда четырнадцать, когда шестнадцать, изредка 
восемнадцать. И парикмахера из меня не получилось, ножницы все время вываливались из рук, 
и в конце концов я проткнула ими себе ногу. Но самая сокрушительная неудача поджидала на 
ниве компьютерной техники. Я пошла на курсы, научилась включать и выключать машину, но, 
когда дело дошло до работы в системе “Ворд”, экран мигом начинал покрываться “окнами” и 
зависать. Так я и не освоила компьютер.
 Катюша вообще не хотела даже слышать о моей работе.
 — Солнышко, — ласково щебетала она, — зачем тебе работа? Денег нам хватит. Сиди 
дома, готовь обед, веди хозяйство.
 Самым честным образом я попробовала стать домашней хозяйкой. Варганила 
невероятные супы: буйабес, протертый крем из бычьих хвостов, луковый на гренках… Запекала 
мясо, лепила пироги и сооружала торты… Мне хватило года, чтобы понять: хуже домашнего 
рабства ничего нет. Только что вымытая посуда через час вновь оказывается грязной в мойке, 
выглаженные рубашки мигом мнутся, на тщательно отполированные книжные полки оседает 
пыль, а выпеченная кулебяка с мясом исчезает в мгновение ока, и вечером домашние издают 
недовольные гудки:
 — Где еда?  Почему нет котлеток?!
И вот теперь я работаю в .. хорошая работа!