bookclub_uaЛента заметок группы
Айен Мак-Колман "Калиостро. Последний алхимик"
4 июня'07, 14:54
Просмотров: 14
Комментариев: 0
ПРОЛОГ
Дом Бальзамо
«Величайший чародей восемнадцатого века заслуживал чего-нибудь получше», — думал я, глядя на дом графа Калиостро, волшебника, алхимика, целителя и франкмасона. Это была нора, пробитая в боковой стене осыпающегося здания, на половине пути по крохотной базарной улочке в Палермо на Сицилии. За зубчатым кирпичным контуром можно было кое-как рассмотреть зияющую пустоту комнаты, пыльную и заброшенную пещеру. Улочка пропахла мочой.
Трудно представить более печальный памятник человеку, имя которого было некогда у всех на устах, магу, которому оказывали внимание монархи, кого боялись епископы, рисовали художники, ненавидели врачи и страстно желали женщины. Табличка у входа сообщала, что прежнее название улочки, виколо дэлле Пэрчата*, было изменено на виа контэ ди Калиостро** — словно краткий итог поразительной жизни графа Калиостро.
* vicolo delle Perciata (итал.) — переулок Пэрчата.
** via conte di Cagliostro (итал.) — улица Калиостро.
Джузеппе Бальзамо, который родился на этой улице в 1743 году, учился в школе при церкви святого Рокко, в двадцать лет покинул Палермо и отправился в путешествие по Северной Африке, Леванту и Средиземноморью. Под именем графа Калиостро он странствовал по Европе десять лет, творя чудеса посредством магии, исцеляя бедняков и основывая отделения собственной ложи египетских масонов. Его заключили в Бастилию по обвинению в мошенничестве, но в 1785 году оправдали, а в 1789 снова схватили, но теперь уже представители Римской инквизиции. В 1795 году он умер в заточении.
Его враги были бы в восторге, увидев его заброшенный дом. Их было множество: Казанова, величайший любовник века, мучительно завидовал ему; Екатерина Великая, императрица Российская, желала задушить его; самый почитаемый из германских писателей Иоганн Вольфганг Гете сходил с ума от ненависти к нему; король Франции Людовик XVI подвергал его гонениям как опасного революционера; королева Мария Антуанетта желала навечно заточить его в Бастилию: якобы он вовлек ее в аферу с бриллиантовым ожерельем, а папа Пий VI обвинил его в подрыве основ католической церкви.
Я проехал двенадцать тысяч миль из Австралии, чтобы увидеть дыру в стене — печальное свидетельство существования графа Калиостро. Что я надеялся найти: отпечаток его ноги, призрак, какой-то ключ к загадке? Как историк я хотел ответить на вопрос, которым задавался каждый биограф ранее, да и многие его современники. Кем был граф Калиостро: грешником или святым, самым мерзким негодяем своего времени или величайшим целителем? Его биографы, большей частью итальянцы, французы и немцы, зачастую категоричные в суждениях о нем, склонялись к тому или иному мнению. Но мне казалось, что он мог быть и тем, и другим.
Враги называли его неотесанным мелким шарлатаном, но ему каким-то образом удалось устоять перед шершавым ластиком истории. И сегодня воплощение образа Калиостро можно увидеть в научно-фантастических фильмах, таких как „Spawn” («Порождение»), или костюмных кинодрамах, таких как «История с ожерельем». О его жизни было сделано с полдюжины фильмов — в России, Америке, Германии, Италии и Франции. В тех же Италии и Франции он все еще фигурирует как герой мультфильмов, комиксов, а также в популярных песенках и дешевых романах. Более утонченные ценители встречают его под именем Зарастро в знаменитой опере Моцарта «Волшебная флейта» или в оперетте Иоганна Штрауса «Калиостро в Вене».
Многие из обвинителей Калиостро отмечали еще один феномен. Римский инквизитор Барбери, в течение пятнадцати месяцев допрашивавший Калиостро в замке Сант-Анджело, в 1791 году сформулировал это так:
№№№№№
Кто мог вообразить, что такого человека будут принимать с почтением в самых просвещенных городах Европы? Что будет казаться, словно звезды вновь благоприятствуют человеческой расе, а это очередной пророк, новое олицетворение божественности? Что он будет приближен к тронам? Что высокомерные вельможи станут его униженными просителями, а аристократы — будут выказывать глубочайшее уважение?1
№№№№
Намного позже, в 1833 году, блистательный шотландский историк Томас Карлейль продлил перечень вопросов Барбери: как всего этого смог достигнуть человек, лишенный внешней привлекательности, обаяния и образованности. Карлейль возложил вину за успехи Калиостро на собственно восемнадцатый век, который, по его мнению, был не веком разума и просвещения, как его обычно называют, а веком мошенничества и суеверий2.
Карлейлю было легко клеймить Калиостро как посредственность — он никогда не видел этого человека во плоти. А вот столь же скептичная эльзасская дворянка, мадам Анриетта Луиза д’Оберкирх, которая познакомилась с чародеем в 1781 году, была совершенно очарована им. Его глаза были «неописуемы, со сверхъестественной глубиной — сплошной огонь и, все-таки, сплошной лед». Его голос ласкал ее, «словно труба, обернутая крепом». Находясь рядом, «он устрашал и в то же время внушал неутолимое любопытство». Она смогла заключить одно: «Калиостро обладал демонической властью, он порабощал разум, парализовал волю»3.
Каким бы ни был его характер, я должен признать, что околдован этим человеком и ощущаю странное сродство с ним. Возможно, как европеец, который первые восемнадцать лет жизни провел в Африке, а потом переехал в Австралию, я тянулся к Бальзамо, потому что нас объединяло псевдоафриканское самовосприятие. Джузеппе был потомком мавританско-сицилийского рода и вырос в одном из арабских кварталов Палермо (когда-то называвшемся Аль-Гадида). Не напрасно он выдавал себя за египетского принца и пророка. В определенном смысле мы оба прикидывались африканцами.
В старом мавританском квартале Альберджерия мне стало понятным свойственное Калиостро чувство единства с Африкой. Гёте, который посетил этот город в 1786 году в поисках, подобных моим, заметил, что здесь как будто начинается Африка. Рынок Балларо, возле которого находился отчий дом Калиостро, выглядит и пахнет как казба — квартал в североафриканском городе вокруг крепости или дворца правителя. Он напомнил мне район Каира или даже Занзибара: жарящееся арахисовое масло, шафран, гвоздика, чеснок и гниющий мусор. Каменные плиты тротуаров исчерчены пылью, принесенной ветром из африканских пустынь, или же залиты помоями, которые здесь выплескивают прямо из окон или с балконов, — поэтому по узким темным улочкам ходить надо осторожно. Большинство зданий покрывают пятна, похожие на грибковые. Дверные рамы закреплены кусками железа; выстиранное белье хлопает на веревках, натянутых между домами.
Казалось, квартал не очень изменился с тех пор, когда юный Джузеппе Бальзамо был грозой здешних улиц. Вдруг я понял: мне необходимо узнать, что этот потрепанный базарный народец думает о своем самом известном сыне (судя по состоянию его дома, не особенно думает).
Все же следы если не официальной, то хотя бы местной заботы можно было увидеть. Над входом в улочку сооружена грубая фанерная арка с именем Калиостро. Дальше, на земле под загадочной дырой — бетонные стены, воссоздающие прежнюю форму двухкомнатной квартирки. На них начертаны оккультные символы, а также нарисована двухцветная фреска — лазурью и охрой, — изображающая странствия Калиостро по свету. Его путь из Палермо пролег в Александрию, Медину, Рим, Экс, Санкт-Петербург, Варшаву, Страсбург, Париж, Лондон, а потом Швейцарию — и так далее, и так далее. Время от времени он возвращался по своим следам. Неустанный странник в поисках… чего? — богатства, славы, преобразования мира, духовного спасения?
Когда я стоял между кучкой собачьего дерьма и дохлой мышью, фотографируя это подобие дома Бальзамо, со мной заговорил местный житель — мой новый знакомый. Это был жилистый молодой человек по имени Себастиан: небритый, в выгоревших джинсах, полосатой тенниске и мягком берете. Вначале по-итальянски, а потом по-английски он спросил, не член ли я группы, которую водит по местам жизни юного Бальзамо председательница «Ассоциации Калиостро» (Associazione di Cagliostro). Она уговаривала его написать и поставить пьесу, прославляющую жизнь Калиостро.
Себастиана, похоже, не нужно было долго уговаривать. Он и его друзья актеры уже заражены калиостровской лихорадкой. Калиостро представлялся им эдаким Робином Гудом — добрым разбойником, который грабил богатых и помогал бедным. Но как большинство сицилийцев, они соглашались, что этот человек был также великим актером и лицедеем, человеком, который умел представить себя кем угодно перед кем угодно. Такое толкование выглядело не менее правдоподобным, чем любое другое.
Я услышал историю жизни Себастиана. Он только что вернулся в Палермо после нескольких лет странствий по Бразилии, Дании, Бельгии, Британии и Соединенным Штатам. Не получив официального образования, он сам изучил ремесла уличного клоуна, музыканта, актера, плотника и рассказчика. Он был сообразительный, прагматичный и в то же время одухотворенный — этот авантюрист из Палермо, легкий на ногу и остроумный, пускающий в ход обаяние, удачливость и смекалку, чтобы выжить в этом жестоком мире. Корнями весь в этом городе, он все же был совершенным космополитом, вечным странником, жаждущим испытать все на свете. Теперь ему не терпелось сыграть роль графа Калиостро, волшебника, который помог бы преобразовать Палермо из того, чем стал этот город, — пустыней, лишенной культуры и управляемой мафиози. Мне пришло в голову, что Себастиан — это Калиостро наших дней.
Вдруг Себастиан вспомнил об условленной встрече с руководительницей тура. Мы протолкались через многолюдный рынок Балларо, этот карнавал аппетитов, где Джузеппе Бальзамо освоил свой первый репертуар из крестьянской магии и городского крючкотворства. Старики с загорелыми лицами предлагали нам пиво в стаканах; мускулистые бабы размахивали розовыми кусками тунца у нас перед носом. Вскоре мы пришли в крохотную контору с большой вывеской: ASSOCIAZIONE DI CAGLIOSTRO, COOPERATIVA SOCIALE, NINETTA CANGELOSI*. Это было место поклонения Калиостро: стены были увешаны изображениями пузатого сицилийского мага и его жены Серафины — на бумаге, дереве, цветном стекле и пластмассе.
* «Ассоциация Калиостро, общественная организация, Нинетта Канджелози».
Нина Канджелози — дама лет пятидесяти с небольшим, модно одетая, с добрым лицом и печальными темными глазами. Она напоминала кофе лате: над загорелым сицилийским лицом пенилась копна молочно-серебристых волос. На лице — следы страшной усталости, которая бывает, у человека, который беспрестанно таранит стену непонимания. Я узнал, что последние пять лет она сражалась за реставрацию дома Бальзамо, обхаживая академиков, ректоров, местных советников, правительственных чиновников, парламентариев, архивистов, бизнесменов — всех и каждого, умоляя их почтить память Калиостро.
Большинство из них считали, что Калиостро был шарлатаном, а следовательно, не тем, кого может почитать современный город. Гёте, посещение которого в 1786 году отмечено медными табличками по всему Палермо, встретился с матерью и сестрой Джузеппе Бальзамо, а затем объявил всему миру, что Калиостро был мошенником и негодяем. И мнение Гете восторжествовало.
Нина спорила с отцами города, доказывая, что восприятие простых сицилийцев иное: они хотят посещать дом Бальзамо, чтобы видеть своими глазами, как скромно начинал свою жизнь этот великий человек. История его жизни дает им надежду. Бальзамо отказался быть рабом нищеты — проклятия Сицилии. Энтузиазм Нины вдохновил нескольких палермских студентов-художников нарисовать фреску, а городские советники всегда были слишком заняты, чтобы встретиться с ней. Владелец здания, в котором находилась пустая скорлупа дома Бальзамо, постепенно скупал всю округу, подумывая о перестройке. Он был и хозяином рынка, весьма могущественным человеком. Ему не нужно было место поклонения Калиостро, ему нужны были новые квартиры для продажи.
Я спросил Нину о ее увлечении Калиостро. Она прочитала о маге все, что смогла найти. Она соглашалась, что о нем написано много плохого, причем большей частью это был пересказ написанного его врагами. Но даже если какие-то обвинения были справедливы, она чувствовала, что большинство авторов не сумели понять, каким испытанием была жизнь в бедном квартале Альберджерия. Может, Джузеппе Бальзамо действительно был в юности маскальцоне*; как ни печально, говорила она, но и сегодня многие молодые люди в Палермо вынуждены идти по той же дорожке. Но никто не сможет отрицать, что Калиостро искупил свои преступления, бесплатно излечивая бедняков по всему свету и проповедуя терпимость и духовность!
* mascalzone (итал.) — негодяй.
Много людей самых разных национальностей, говорила Нина, разделяют ее убеждение, что Джузеппе Бальзамо был своего рода грубо отесанным идолом. В конце концов, нередко тех, кто грешил в молодые годы, церковь канонизирует. Джузеппе Бальзамо не был ревностным католиком, но он имел «могучую душу». Он верил, что ислам и иудаизм столь же священны, как христианство, и что его секта египетских масонов — своеобразной нецерковной организации, отлитой в форму тайного братства, — может свести воедино все три религии.
$$$
В последний вечер перед отъездом из Палермо я встретился с Ниной и Себастияном в ресторане неподалеку от рынка. В нескольких сотнях ярдов по главной улице Палермо висела красивая вывеска, гласящая: Ristorante Le Conte de Cagliostro*, а на ней знаменитое изображение графа Калиостро — с поднятыми к небесам в священном экстазе глазами. Меню предлагало блюда, названные в честь ныне легендарных персонажей, с которыми встречался Калиостро. «Королева Мария Антуанетта» на поверку оказалось сыром горгонзола, а «Казанова» — пирожным с кремом.
* Ресторан «Граф ди Калиостро».
Хозяин походил на молодого, еще не растолстевшего Джузеппе на портретах — смуглый, квадратный, с могучими руками. Он объяснил, что ресторан так назывался, когда он купил его несколько лет назад. До того он торговал недвижимостью в Неаполе и слыхом не слыхал о Калиостро. Однажды за стаканом вина он спросил своего друга, кузнеца, что ему сделать с названием ресторана. Тот ответил с большой горячностью, что он должен сохранить это имя: Калиостро был уомо ди пополо*. Так какое лучшее название тебе надо?
* uomo di popolo (итал.) — человек из народа.
Когда местные жители приходят в ресторан пообедать, рассказывал владелец с улыбкой, они всегда повторяют одну и ту же шутку. Название улицы, где стоит дом Бальзамо, было изменено, потому что все в Альберджерии всегда называли ее виа Пищьята (via Pisciata)* вместо виа Пэрчата (via Perciata). Когда на рынке человека застает зов природы, объяснял он, переулок Бальзамо — самое подходящее место, куда можно пойти. Вот почему там стойкий запах мочи. Говорят, моча была первым эликсиром Калиостро. За это его и любят.
Сделать bigmir)net стартовой
Украина / русский 
Это бета версия сервиса Дневники. Пожалуйста, все свои замечания и предложения направляйте в нашу Службу поддержки
Наверх
